Замечает письмо. Стоп, как сюда попало письмо? Почему оно лежит на «Энциклопедии права»? Придется нарисовать сцену, как письмо доставляют, как матушка или Клеман относят его наверх, усилием воли стараясь не запустить в него пальцы и взгляд.
Начнем сначала.
Жан-Николя поднимается по ступеням. Камиль (в призрачной форме) следует за ним. Жан-Николя берет письмо, смотрит – перед ним знакомый неразборчивый почерк старшего сына.
Хочет ли он прочесть письмо? Не особенно. Но домочадцы уже торопятся вверх по лестнице, чтобы узнать последние парижские новости.
Жан-Николя разворачивает лист, читает, с некоторым усилием разбирая почерк, но он не пожалеет о затраченных усилиях, когда дойдет до новостей.
Восхищение, триумф! Лучший друг моего сына (вернее, один из двух его лучших друзей) стал министром! Мой сын будет его секретарем! Он будет жить во дворце!
Жан-Николя прижимает письмо к переду рубашки – на дюйм выше жилета, сдвигает влево, к сердцу. Мы недооценивали нашего мальчика! А ведь он без преувеличения гений! Нужно немедленно бежать в город, рассказать новость всем и каждому – пусть позеленеют, захворают от злобы, пусть их стошнит от неприкрытой зависти. Отец Роз-Флер сляжет, подумать только, его дочь могла бы стать женой министерского секретаря!
А впрочем, это вряд ли, думает Камиль: все будет иначе. Схватит ли Жан-Николя перо, чтобы тут же написать сыну поздравления? Нахлобучит ли шляпу на жесткие седые локоны и бросится в город подкарауливать родственников? Черта с два. Он будет изумленно таращиться на письмо, нет, нет, такого не может быть. Будет гадать, что такого непристойного совершил мой сын ради того, чтобы получить чин? А как же гордость? Жан-Николя ее не испытывает. Только обиду и подозрительность. В боку возникает тянущая боль, и Жан-Николя отправляется в постель.
– Камиль, о чем ты задумался? – спрашивает Люсиль.
Он поднимает глаза.
– Я размышлял о том, что некоторым людям ничем не угодишь.
Женщины одаривают Клода ядовитыми взглядами и, сбившись в кучку, продолжают ворковать над Камилем.
– Если я потерплю поражение, – сказал Дантон, – меня объявят преступником.
Прошло двенадцать часов с тех пор, как Камиль и Фабр разбудили его и сказали, что надо приступать к управлению нацией. Вытащенный из обрывочных снов про комнаты и снова комнаты, двери и опять двери, которые открывались в комнаты, Дантон порывисто прижал Камиля к себе, – наверное, это было лишним. Ему следовало держаться как священнику, который, по обычаю, должен трижды отказаться от епископского сана.
Нужно было решать, что делать с телами швейцарских гвардейцев за рекой – живыми и мертвыми. Дым пожарищ до сих пор курился над разграбленным дворцом.
– Камилю? Хранить печати? – удивилась Габриэль. – Ты не отдаешь себе отчета в своих действиях. Он двух белых кроликов в клетке не сохранит.
В гостиной был Робеспьер, новехонький, невозмутимый, словно только что вытащенный из коробки и усаженный в бархатное кресло. Дантон велел никого не пускать – «за исключением моих государственных секретарей» – и приготовился внимать суждениям важного гостя.
– Надеюсь, вы мне поможете, – сказал он.
– Конечно, я вам помогу, Жорж-Жак.
Робеспьер был очень серьезен, очень внимателен и всецело владел собой в это утро, когда все остальные ощущали себя не в своей тарелке.
– Хорошо, – сказал Дантон. – Значит, вы примете министерский пост?
– Простите, не могу.
– Что значит не можете? Вы нужны мне. Понимаю, вы должны управлять якобинцами, вы заседаете в новой Коммуне, но сейчас мы вместе… – Новый министр запнулся и сжал кулачищи жестом, который изображал единение.
– Если вам нужен глава аппарата, подойдет Франсуа Робер.
– Не сомневаюсь.
Неужели ты вообразил, подумал Дантон, что нужен мне в качестве чиновника? Ничего подобного. Я намерен дать тебе высокооплачиваемую, но неофициальную роль. Стать моим политическим советником, моим третьим глазом, третьим ухом. Так в чем загвоздка? Ты создан, чтобы быть вечным оппозиционером, а труд правления не для тебя? В этом все дело? Или ты не желаешь быть у меня на посылках?
Робеспьер поднял взгляд – его светлые глаза мимолетно скользнули по несостоявшемуся хозяину.
– Вы же не станете настаивать?
– Как пожелаете.
В эти дни Дантон часто ловил себя на том, что различает один свой голос – псевдорафинированный, адвокатский, медлительный, требующий изысканности выражений, и другой – тоже объект тщательного культивирования – свой голос для улиц. У Робеспьера был один голос на все случаи жизни – ровный, лишенный чувства. Робеспьер не видел смысла притворяться.
– Надеюсь, в Коммуне вы станете действовать решительнее? – Дантон постарался говорить мягче. – Фабр коммунар, можете им командовать.
Кажется, это предложение позабавило Робеспьера.
– Не уверен, что обладаю вашей склонностью раздавать команды.
– Ваша главная проблема – семейство Капетов. Где вы намерены их содержать?
Робеспьер разглядывал свои ногти:
