Вероятно, в тот день Люсиль так и не позавтракала – эта деталь совершенно ускользнула из ее памяти. Они уложили Габриэль, ослабили корсаж и принялись ее обмахивать. Открыли окно, но шум с улицы нервировал Габриэль, поэтому окно снова закрыли и теперь умирали от духоты. Когда Габриэль задремала, они с Луизой по очереди читали друг другу вслух, сплетничали, немного бранились, рассказывали истории из своей жизни. Прошли часы, прежде чем появились Камиль и Фрерон.
Фрерон шлепнулся в кресло.
– Тел там вот столько. – Он показал рукой от пола. – Простите, Люсиль, но Луи Сюло мертв. Да, мы видели своими глазами, его убили у нас на глазах.
Ему хотелось, чтобы Камиль сказал: Фрерон спас мне жизнь или по крайней мере уберег от чего-то очень-очень глупого. Но Камиль промолвил:
– Бога ради, Кролик, сохрани это для своих мемуаров. Если ты скажешь еще хоть слово о том, что было утром, я тебя ударю, и сильно.
Увидев Камиля живым, Жанетта взяла себя в руки и наконец-то сварила кофе. Габриэль, спотыкаясь, выползла из спальни, на ходу затягивая корсаж.
– Я не видел Франсуа с утра, – сказал Камиль Луизе на удивление ровным голосом, словно и не было никакого заикания. – Жорж-Жака я тоже не видел, но он подписывает декреты в мэрии, соответственно, жив и здоров. Луи Капет с семьей оставили дворец и сейчас в Школе верховой езды. Национальное собрание заседает с утра до вечера. Не уверен, что швейцарцы знают о том, что король покинул дворец, не говоря об атакующих. Не уверен, что мы с самого начала собирались их предупредить. – Он встал, сжал Люсиль в объятиях. – Я должен переодеться, у меня на одежде кровь, а потом я снова уйду.
Фрерон хмуро посмотрел на него.
– Боюсь, позже на него накатит, – сказал он. – Я Камиля знаю. Все это не для него.
– Почему? – спросила Люсиль. – По-моему, он наслаждается происходящим.
Ей хотелось спросить, как умер Луи Сюло, как и почему. Но сейчас не время. Как заметил Дантон, она умная девочка, воплощенный здравый смысл. Мария Стюарт на стене, палач подходит к ней, она хороша собой и стройна, и на лице ее играет слабая улыбка мученицы. Розовые шелковые подушки окончательно утратили лоск, Камиль мог бы предупредить ее, но не стал. У синей кушетки знающий вид, словно она многое повидала на своем веку. Люсиль Демулен двадцать два года, она жена, мать, хозяйка дома. В эту августовскую жару – муха бьется в стекло, на улице кто-то насвистывает, ребенок плачет этажом выше – она чувствует, что ее душа встала на место, ее маленькая, грешная, смертная душа. Раньше она помолилась бы за погибших. Сейчас она думает, какого черта, есть живые, о которых я должна позаботиться.
Когда Габриэль достаточно оправилась, она заторопилась домой. Улицы кишели народом. Привратник испугался и запер ворота Кур-дю-Коммерс; Габриэль пришлось барабанить в дверь, дергать звонок и кричать, чтобы ее впустили в собственный дом.
– Мы можем пройти через булочную, если нам позволят, – сказала она. – Войти в переднюю дверь и выйти через заднюю на кухне.
Но булочник даже не впустил их в лавку, он накричал на них, толкнул Габриэль в грудь, ушибив ее и опрокинув на землю. Волоча Габриэль за собой, они вернулись к большим воротам. Когда вокруг начала собираться толпа, Люсиль опустила руку в карман и кончиками пальцев погладила нож.
– Я вас знаю, я узнаю ваши лица, и, если вы подойдете еще на шаг, к полуночи ваши головы будут торчать на пиках, и я сама их с радостью туда насажу.
Затем ворота открылись, их втянули внутрь, заскрипели засовы, и вот они уже у двери, на лестнице, в квартире Дантонов, и Люсиль грозно произнесла:
– Теперь отсюда ни ногой.
Габриэль трясла головой – растерянная, обессиленная. От реки доносился неумолчный треск выстрелов.
– Матерь Божья, я выгляжу так, словно провела три дня в могиле, – сказала Луиза, поймав свое отражение в зеркале после того, как они снова взбили подушки и уложили Габриэль.
– Как вы думаете, почему у Дантонов отдельные кровати? – прошептала Луиза на ухо Люсиль, когда ей показалось, что Габриэль ее не слышит.
Люсиль пожала плечами.
– Потому что он раскидывает руки во сне, с кем-то дерется, не знаю с кем, – сонно пробормотала Габриэль.
– С врагами? Кредиторами? Собственными наклонностями? – спросила Люсиль.
Луиза Робер обследовала туалетный столик Габриэль, обнаружила румяна и нанесла их на щеки маленькими кружочками, как делали при дворе. Затем предложила румяна Люсиль, на что та ответила:
– Прочь, распутница, вы же знаете, мне с моей красотой эти уловки ни к чему.
День клонился к вечеру. Улицы опустели. Последние часы, думала Люсиль, последние часы этого мира, а мы сидим и ждем, когда солнце погаснет. Но солнце и не думало гаснуть, оно жгло сияющий триколор, головы марсельцев, поющие колонны победителей и верных кордельеров, которым хватило здравого смысла просидеть по домам весь день, зато теперь они высыпали на улицы, восхваляя республику, призывая смерть на головы тиранов, славя своего предводителя Дантона.
