Чтобы не напяливать дурацкую одежду, богатые и влиятельные всячески стараются прослыть санкюлотами в душе. И лишь на Робеспьера и некоторых других вынуждены уповать куаферы Франции, в одночасье лишившиеся работы. Большинство членов Конвента будет выстригать челки, копируя прически античных статуй. Сапоги для верховой езды теперь носят везде, даже на концерты арфисток. Глядя на мужчин, можно подумать, что в любой день недели они готовы, отобедав, обрушиться на прусские колонны.
Галстуки повязывают все выше, словно хотят защитить шею. Самый широкий галстук повяжет гражданин Антуан Сен-Жюст, член Национального конвента и Комитета общественного спасения. В мрачные горестные дни девяносто четвертого года дамы придумают кощунственный аксессуар – тонкую багровую ленту на голой белой шейке.
Государство будет контролировать производство, установит предельные цены. Грядут кофейные и сахарные бунты. В один месяц пропадут дрова, в другой – мыло, в третий – свечи. Черный рынок расцветет, но станет делом смертельно опасным, ибо спекулянтам грозит смертная казнь.
Все будут судачить о бывших господах и госпожах и вернувшихся на родину эмигрантах. Кто-то видел маркиза, который пробавлялся чисткой сапог, а его жена – шитьем. Герцог поступил на службу лакеем в собственный дом, ныне принадлежащий еврейскому банкиру. Некоторым нравится думать, что это правда.
В национальном собрании были несколько прискорбных случаев, когда перевозбужденные господа хватались за шпаги. В Конвенте и якобинском клубе в ход регулярно идут кулаки и ножи. Место дуэлей заняли убийства.
Богатые – новые богатые – могут позволить себе жить так, как не мечталось при старом порядке. Камиль Демулен в частном разговоре в якобинском клубе однажды вечером в девяносто третьем году: «Не понимаю, почему люди жалуются, что в наши дни трудно нажить деньги? У меня с этим никаких трудностей».
Церкви будут разграблены, статуи обезображены. Каменноглазые святые поднимают обрубки пальцев в усеченном благословении. Если хотите спасти статую Святой Девы, напяльте на нее алый колпак и назовите богиней свободы. Девственницы изобрели новый способ избавиться от домогательств – кто станет испытывать влечение к свирепым, помешанным на политике дамам?
Из-за того что улицы поменяли названия, невозможно объяснить, как передвигаться по городу. Календарь тоже изменят: января больше нет, прощай, аристократический июнь. Какое сегодня число по-старому, спрашивают люди друг друга.
Девяносто второй, девяносто третий, девяносто четвертый. Свобода, равенство, братство или смерть.
Вступив в должность, Дантон первым делом созвал старших чиновников министерства и пристально их оглядел. Усмешка прорезала его изуродованное лицо.
– Господа, я советую вам подумать о досрочном выходе на пенсию.
– Мне будет ужасно вас не хватать, – сказала Луиза Жели Габриэль. – Могу я навещать вас на Вандомской площади?
– На площади Пик, – с чуть заметной улыбкой поправила Габриэль. – Конечно, обязательно приходи. К тому же скоро мы вернемся, потому что Жорж принял должность в чрезвычайных обстоятельствах, а как только все наладится…
Она проглотила слова, которые хотела произнести. Искушать судьбу, вот как это называется.
– Вам нельзя бояться, – сказала Луиза, легонько ее обнимая. – В вашем взгляде должно читаться: пока мой муж в городе, враг не прорвется.
– Какая ты храбрая, Луиза.
– Дантон в это верит.
– Но способен ли один человек сделать так много?
– Он не один. – Луиза отодвинулась; порой так трудно не злиться на Габриэль. – Людей много, и у них лучший на свете предводитель.
– Не думала, что тебе нравится мой муж.
Луиза подняла бровь:
– А когда я такое говорила? И все же спасибо ему, что помог моему отцу.
Мсье Жели получил новый пост в морском ведомстве.
– Не стоит благодарности, – сказала Габриэль. – Он пристроил всех своих бывших секретарей и… да всех. Даже Колло д’Эрбуа, которого терпеть не может.
– Они ему благодарны? – Едва ли, подумала Луиза. – Люди, которые ему нравятся, те, кого он терпеть не может, и даже совершенные ничтожества – будь его воля, он дал бы работу всему городу. А почему он отослал гражданина Фрерона в Мец?
Габриэль смутилась:
– Это связано с местным Исполнительным комитетом. Им… им нужна какая-то помощь с революцией, наверное.
– Мец на границе.
– Да.
– Возможно, он сделал это ради гражданки Демулен? Фрерон ее преследует, правда? Глаз с нее не сводит, осыпает комплиментами. Дантону это не нравится. Теперь, когда Фрерон далеко, ему будет легче.
Габриэль предпочла бы избежать этого разговора. Даже такое дитя, думает она, даже четырнадцатилетняя девочка все знает.
Когда новости о государственном перевороте десятого августа достигли штаб-квартиры, генерал Лафайет попытался двинуть армию на Париж, чтобы сокрушить Временное правительство. Только горстка офицеров была готова его поддержать. Девятнадцатого августа он перешел границу возле Седана и был немедленно взят в плен австрияками.
