– Убирайся, – ответила она. – Мне противно находиться с тобой в одной комнате.
Он позвонил служанке.
– Позаботьтесь о ней, – велел он.
Дантон в ярости зашагал к Демуленам и застал там одну Люсиль, которая сидела, держа на коленях кошку. На площадь Пик переехали все: младенец, кошка, фортепьяно.
– Я искал Камиля, – начал он. – Хотя теперь это не важно.
Он упал на колени рядом с ее креслом. Одним ловким прыжком кошка перескочила на подлокотник. Я сам видел, как эта кошка, мурлыча, приближалась к Робеспьеру, подумал Дантон: животные ничего не смыслят в людях.
Люсиль протянула изящную руку, коснулась его щеки, погладила лоб, так нежно, что Дантон почти не почувствовал ее прикосновения.
– Люсиль, – сказал он, – я хочу разделить с вами постель.
Бог свидетель, не с этого он собирался начать разговор.
Она покачала головой:
– Я вас боюсь, Жорж. И потом, чью постель? Здешние постели меня пугают. На вашей есть корона, на нашей золотые херувимы. Мы вечно врезаемся в их позолоченные пятки и кулачки.
– Люсиль, умоляю, вы мне нужны.
– Сомневаюсь, что вы хотите нарушить заведенный порядок. Вы вежливо спросили, я ответила отказом – так и должно быть. Не сегодня. Потом вы станете вспоминать об этом в связи с Робеспьером и возненавидите меня, а этого я точно не перенесу.
– Нет, ни за что. – Его тон резко изменился. – Кто вам сказал про Робеспьера?
– Удивительно, сколько можно узнать, если сидеть тихо и не открывать рта.
– Выходит, Камиль знал, знал, он должен был знать, что задумал Робеспьер?
И снова она коснулась его лица, и мягкость этого прикосновения была почти благоговейной.
– Не спрашивайте, Жорж. Лучше не спрашивайте.
– И вы не возражаете? Вы одобряете наши действия?
– Я бы возразила, но я – часть всего этого. Габриэль не в силах это стерпеть – она думает, ваша душа проклята, а заодно и ее. Что до меня, я встретила Камиля, когда мне было лет двенадцать-тринадцать, и подумала, вот она, преисподняя. С чего бы мне хлопотать теперь? Габриэль вышла замуж за приятного молодого адвоката. Чего нельзя сказать обо мне.
– Не пытайтесь убедить меня, будто знали, что вас ждет.
– Можно знать. И не знать.
Он взял ее руку, запястье, крепко сжал:
– Лолотта, пора положить этому конец. Я не Фрерон, не Дийон, я не из тех мужчин, с которыми вы флиртуете. Я не позволю себя дурачить.
– И как вы поступите?
– Я намерен овладеть вами.
– Жорж, вы мне угрожаете?
Он кивнул.
– Кажется, да, – задумчиво ответил он. – Кажется, я должен.
Он встал.
– Что ж, такое со мной впервые, – промолвила Люсиль, глядя на него снизу вверх с нежной самоуверенной улыбкой. – Но вы умудрились пренебречь всеми условностями, Жорж. Это все, на что вы способны, если хотите соблазнить женщину? Не сводить с меня глаз и иногда ненароком ко мне прижиматься? Почему вы не изнываете от любовной тоски? Почему не вздыхаете? Почему ни разу не написали мне любовный сонет?
– Потому что видел, чего этим добились другие ваши воздыхатели, – ответил он. – Черт подери, дерзкая девчонка, это просто смешно.
Он подумал: а ведь она меня хочет, сучка. Она подумала: это отвлекает его от других мыслей.
Подхватив бумаги, он направился в свой кабинет. Кошка прыгнула на колени Люсиль и свернулась калачиком. Люсиль сидела и смотрела в очаг, словно старая дева.
Около тысячи четырехсот человек были убиты. Мелочь в сравнении с обычным сражением. Но давайте рассуждать (как рассуждала Люсиль): у каждого человека только одна жизнь, другой не будет.
Выборы в Национальный конвент проводились по обычной двухуровневой системе, и девятьсот выборщиков шагали на собрание к якобинцам мимо свежих трупов, сваленных кучами на улицах.
Были случаи, когда голосование повторяли, пока кандидат не набирал абсолютного большинства. Кандидат мог баллотироваться в нескольких частях страны. Ему не требовалось обязательно быть гражданином Франции. Разнообразие кандидатов могло сбить выборщиков с толку, но Робеспьер неизменно приходил на помощь. Он неуверенно обнял Дантона, когда тот получил девяносто один процент голосов – хорошо, пусть не обнял, а слегка похлопал по рукаву. Он сорвал аплодисменты, когда сам победил Петиона в открытом соперничестве, заставив того искать место депутата от провинции. Робеспьер хотел, чтобы депутаты от Парижа создали антибриссотинский блок. Он был польщен и одновременно обеспокоен, когда в Париже его младший брат Огюстен взял верх над соперником – не повлияла ли его фамилия на исход голосования? Однако как-никак Огюстен усердно трудился ради дела революции в Аррасе, пришло ему время завоевывать столицу. Будет мне помощник, подумал Робеспьер, ослепительно улыбнувшись, и на пару минут даже помолодел.
Журналист Эбер нигде не получил больше шести голосов. И снова чело Робеспьера разгладилось, а челюсть разжалась. У Эбера были сторонники среди санкюлотов, хотя сам он ездил в карете. Эбер
