Сейчас Фабру лет сорок. Опрятный, бледный, ничего лишнего: актерские глаза, руки актера. Фрагменты его автобиографии всплывают поздней ночью в произвольном хронологическом порядке. Неудивительно, что его ничем не проймешь. Однажды в Намюре с помощью друзей-офицеров он похитил некую Катиш, пятнадцати лет от роду, заявив в свое оправдание, что спасал ее девственность от родного отца. Уж лучше пусть достанется ему… Их схватили, Катиш второпях выдали замуж, а Фабра приговорили к повешению. Как вышло, что он выжил и смог поведать эту историю? Столько лет прошло, столько всего случилось, он успел все забыть. Камиль говорит:
– Оказывается, Жорж-Жак, мы с вами провели жизнь в тишине и спокойствии.
– Мы жили как монахи, – соглашается министр.
– Ах, даже не знаю, – скромно говорит Фабр.
Фабр следует за министром, когда тот меряет шагами присутственные места, хлопает ручищами по спинам и столам, сворачивает шею всем компромиссам, всем проверенным методам, всем привычным способам решать дела. Власть идет ему, она ему впору, словно привычный сюртук, его маленькие глазки сверкают, если кто-нибудь пытается с ним спорить. Фабр питает свое эго теми грубыми способами, к которым лежит его душа. Им нравится за выпивкой обсуждать допоздна тайные министерские склоки. А когда рассветает, Дантон обнаруживает себя в одиночестве над картой Европы.
Фабр звезд с неба не хватает, жалуется Дантон, из-за него я трачу время впустую. Но все же Фабр умеет держаться незаметно, министр привык к нему, и он всегда под рукой.
В это утро министр задумчиво оперся подбородком на руку:
– Фабр, вы когда-нибудь задумывали ограбление?
Фабр бросил на него тревожный взгляд.
– Очевидно, что нет, – добродушно продолжил Дантон, – вы пробавляетесь мелкими преступлениями, но об этом потом. Мне нужна ваша помощь – я задумал украсть драгоценности короны. Да, лучше сядьте.
– Может быть, объяснитесь, Дантон?
– Вы имеете право знать, только чтобы никаких вопросов и возражений. Употребите воображение, как это делаю я. Итак, возьмем герцога Брауншвейгского…
– Брауншвейг…
– Избавьте меня от ваших якобинских диатриб, я их уже слышал. Дело в том, что как человек герцог Брауншвейгский нам не враг. Он не сам писал июльский манифест – австрияки и пруссаки заставили его подписать бумагу. Подумайте об этом. Он умен, смотрит в будущее и не станет проливать слезы по Бурбонам. К тому же он очень богат. И достойный солдат. Но для своих союзников он всего лишь наемник.
– А кем он мнит себя сам?
– Брауншвейг, как и я, понимает, что Франция не готова к республиканскому правлению. Допустим, народ не хочет Людовика или его брата, но ему нужен король, потому что никого другого он не знает, и рано или поздно народ падет к ногам короля или диктатора, который объявит себя таковым. Спросите Робеспьера, если не верите мне. Обстоятельства могли бы сложиться так, что, приняв конституцию, мы бы прочесывали Европу в поисках какого-нибудь здравомыслящего старого хрыча королевских кровей, чтобы он пришел и владел нами. Полагаю, Брауншвейг выражается иначе, но он наверняка не отказался бы сыграть эту роль.
– Так утверждал Робеспьер. – А ты, подумал Фабр, делал вид, будто ему не веришь. – Но тем июльским манифестом…
– …Брауншвейг себя погубил. Теперь его имя у нас вместо ругательства. Почему союзники заставили его подписать манифест? Потому что нуждались в нем. Хотели, чтобы его возненавидели, хотели разрушить его личные амбиции и сохранить его для себя.
– В этом они преуспели. И что теперь?
– Я не назвал бы ситуацию необратимой. Я рассудил, что Брауншвейга можно купить. И попросил генерала Дюмурье начать торговлю.
Фабр задохнулся:
– Вы поставили на кон нашу жизнь. Теперь все мы в руках Дюмурье.
– Возможно, но какая разница? Интересы Франции важнее нашей незавершенной сделки. Ибо… оказалось, что Брауншвейга можно купить.
– Он ведь обычный человек, не правда ли? Не Робеспьер, не добродетельный Ролан, как называют в газетах министра внутренних дел.
– Довольно шуток, – сказал Дантон и неожиданно усмехнулся. – Я вас понимаю. В наших рядах есть святые. Когда они почиют в мире, французы понесут с собой на поля сражений для защиты их мощи. Вместо пушек, которых у нас мало.
– Чего хочет Брауншвейг? И сколько?
– У него своеобразные вкусы. Он хочет бриллиантов. Вы слышали, что герцог их коллекционирует? Мы знаем, не правда ли, какую страсть могут вызывать эти камушки. Достаточно посмотреть на женщину Капета, столь дорогую нашему сердцу.
– Но я не могу поверить…
Дантон жестом заставил его замолчать.
– Мы крадем драгоценности короны. Передаем Брауншвейгу те, которые он особенно вожделеет, остальные возвращаем обратно. На случай будущих оказий.
– Такое возможно?
Дантон оскалился:
– Думаете, я зашел бы так далеко, не будь такое возможно? Для профессионалов ограбление не составит труда, особенно если мы им поможем. Промахи охраны. Просчеты в расследовании.
– Однако все это – охрана драгоценностей, расследование кражи – в ведении Ролана.
