Второй поток мыслей: дела происходят из слов. Как могут слова спасти страну? Слова создают мифы, и ради этих мифов люди сражаются. Луиза Жели: «Вы должны направлять их. Им проще, когда им объясняют, как думать и действовать». А ведь она права, хоть и малое дитя… в этом нет ничего сложного. Даже четырнадцатилетняя девочка все понимает. Нужны простые слова. Короткие, и их не должно быть много. Он выпрямляется и простирает руку над слушателями.
– Не бойтесь рисковать, – говорит он. – Всегда бросайте вызов. Только так вы спасете Францию.
И в это мгновение, записал кто-то, этот уродливый человек был прекрасен.
Он ощущал себя римским императором на церемонии собственного обожествления. По улицам расхаживают живые божества: олицетворения заряжают пушки, кумиры наливают свинцом игральные кости.
Лежандр: «Враг стоял у ворот Парижа. Пришел Дантон и спас страну».
Очень поздно. Лицо Марата в пламени свечи кажется синеватым, словно лицо утопленника. Фабр нашел, над чем смеяться. На столе рядом с ним бутылка коньяка. В комнате человек десять. Они не приветствовали друг друга по имени и старались не смотреть в глаза. Через год они не смогут присягнуть, кто был тут, а кого не было. Нарочито плебейский вождь одной из секций сидит у окна, поскольку собранию не по душе вонь его трубки.
– Произвола не будет, – говорит представитель Коммуны. – Мы найдем проверенных патриотов, людей из округов, и составим для них полные списки. Они смогут допросить каждого заклю- ченного, освободить невинных, которых мы не успели отпустить, и вынести приговор остальным. Вы согласны?
– Думаю, это правильно, – говорит Марат. – При условии, что приговор может быть только один.
– Разве это не пародия на справедливость? – спрашивает Камиль представителя Коммуны. – С тем же успехом можно перебить всех без разбору.
Марат говорит:
– В конце концов дойдет и до этого. Достаточно соблюсти подобие закона. Главное, граждане, нельзя медлить. Народ изголодался по справедливости.
– Марат, довольно, мы сыты по горло вашими лозунгами, – говорит Камиль.
Санкюлот с трубкой вынимает ее изо рта:
– Вам все это не по душе, Камиль, не правда ли? Не пойти ли вам домой?
Палец Камиля упирается в бумаги на столе.
– Это мое дело, это дело министерства.
– Если вам так проще, – говорит санкюлот, – считайте это продолжением десятого августа. Тогда мы начали, сегодня завершаем. Какой был смысл учреждать республику, если мы не можем ее отстоять?
– Я твержу ему об этом постоянно, – спокойно говорит Марат. – Твержу и твержу. Глупый мальчишка.
В центре стола, словно приз, лежит печать министра юстиции. Ее довольно, чтобы освободить из тюрьмы любого мужчину или женщину. Да, гражданин Ролан как министр внутренних дел имеет право высказаться по вопросу того, что творится в тюрьмах. Однако такое чувство, что Ролан ничего не знает и знать не желает. Желает, но не знает. Знает, но не желает. Желает, но не смеет ничего предпринять. Да и кому какое дело до Ролана? Еще одно такое решение, и у министра случится сердечный приступ.
– Вернемся к спискам, – говорит гражданин Эбер.
Списки длинные. В заключении содержится около двух тысяч человек, точнее никто не знает, много неучтенных узников. Тех, кого вычеркивают из списков, сегодня же освободят. Остальные предстанут перед импровизированными судами.
Доходят до некоего Берардье, священника.
– Отпустить, – говорит Камиль.
– Непокорный священник, отказавшийся присягнуть конституции…
– Отпустить, – с яростью повторяет Камиль.
Они пожимают плечами и ставят штамп. Камиль непредсказуем, и лучше его не злить. Кроме того, всегда есть вероятность, что конкретный человек – тайный агент правительства. Дантон написал собственный список тех, кого следует освободить, и отдал Фабру. Камиль просит показать список – Фабр отказывается. Камиль предполагает, что Фабр внес в список свои поправки. Ответа нет. Фабр намекает, что пожилой адвокат, освобождения которого добился Камиль, в начале восьмидесятых, когда Камиль был пригож, но беден, состоял его любовником. А хоть бы и так, огрызается Камиль, все лучше, чем спасать людей за жирный куш, чем, вероятно, и занимается Фабр.
– Очаровательно, – замечает Эбер. – Переходим к следующей странице?
За дверью ждут курьеры, готовые доставить срочные приказы об освобождении. Когда перо вычеркивает имя, трудно представить, что завтра или послезавтра его носитель мог бы стать трупом. Никакой зловещей атмосферы, в комнате ощущается лишь усталость и послевкусие мелких дрязг. Камиль выпивает немало коньяка из бутылки Фабра. Ближе к рассвету всех охватывает гнетущее чувство товарищества.
Разумеется, следовало определить, кто будет исполнять приговоры, и это, очевидно, были не люди со списками и даже не санкюлот с трубкой. Решили, что целесообразно нанять мясников, пообещав заплатить им по ставке. Саму мысль сочли не отвратительной и издевательской, но здравой и человечной.
