Хороший вопрос. Между ними ничего не было – в том смысле, который только и волнует Дантона и его дружков. (Она представила маленькие грудки Люсиль Демулен, расплющенные под пальцами Дантона.) Только его опрометчивое признание, только ее опрометчивый ответ, однако с тех пор он не смел дотронуться до нее, не смел коснуться ее руки.
– Дорогой мой, – ее голос упал, – я говорю о том, что лежит за пределами мира физического. Вы правы, в физическом смысле мы не можем идти на поводу у наших чувств. И разумеется, я должна поддерживать Ролана во времена кризиса, я его жена и не могу его бросить. И все же нельзя оставлять его в неведении. Таков мой характер, вы должны понять.
Он поднял глаза, нахмурился:
– Но, Манон, вам не в чем признаваться мужу. Ничего же не было. Мы просто поговорили о наших чувствах…
– Вот именно, о чувствах! Ролан никогда не заговаривал со мной о чувствах, но я уважаю его и верю, они у него есть, должны быть, чувства есть у каждого. Я обязана сказать ему правду. Я встретила человека, мы созданы друг для друга, наши обстоятельства такие-то и такие-то. Я не назову его имени, между нами ничего не было и не будет, я сохраню вам верность. Он поймет меня, поймет, что мое сердце принадлежит другому.
Бюзо опустил глаза:
– Вы непреклонны, Манон. Есть ли на свете женщина, подобная вам?
Вряд ли, подумала она.
– Я не предам Ролана. Я его не оставлю. Вам может показаться, что мое тело создано для наслаждений, но что такое наслаждения?
Она все еще думала о руках Бюзо – довольно сильных для такого изящно сложенного мужчины. Ее груди – не чета маленьким грудкам жены Демулена; они выкормили дитя, они достойны уважения.
– Вы полагаете, разумно будет ему рассказать? Рассказать вашему мужу? – спросил Бюзо, думая про себя: Господи, спаси. – Полагаете, в этом есть какой-то смысл?
Бюзо чувствовал, что совершил ошибку. Впрочем, что поделать, ему не хватило опыта. В подобных делах Бюзо был девственником, а его супруга, на которой он женился ради денег, была стара и некрасива.
– Да, да, да! – сказал Фабр. – Определенно у нее кто-то есть. Как приятно, что другие ничуть не лучше тебя.
– Не Луве?
– Нет. Может быть, Барбару?
– Нет. У него плохая репутация. А еще он писаный красавец. Пожалуй, – Камиль вздохнул, – для мадам слишком броский.
– Интересно, как это примет добродетельный Ролан?
– Надо же, в ее-то годы, – с отвращением промолвил Камиль. – К тому же она так дурна собой.
– Тебе плохо? – спросила Манон мужа, с усилием смягчив голос.
Ролан сгорбился в кресле, а когда перевел глаза на жену, в них плескалась боль.
– Мне очень жаль. – Ей было жаль мужа. За себя она не чувствовала нужды извиняться – Манон просто обрисовала положение, и теперь не нужно было притворяться, унижаться, делать что-то, что может быть истолковано как обман.
Она ждала ответа. Не дождавшись, продолжила:
– Ты понимаешь, почему я не называю его имени.
Он кивнул.
– Потому что это может помешать нашим трудам. Создать препоны. Даже несмотря на то, что мы с тобой люди разумные. – Она подождала. – Я не из тех, кто способен обуздывать свои чувства. Впрочем, у тебя не будет повода усомниться в моем поведении.
Наконец он прервал молчание.
– Манон, а как же Юдора, наша дочь?
При чем здесь это? Манон разозлила неуместность вопроса.
– Ты же знаешь, у нее все хорошо. О ней заботятся.
– Да, но почему она не с нами?
– Потому что министерство не место для ребенка.
– Дети Дантона живут на площади Пик.
– Они младенцы, и за ними могут присматривать няньки. Юдора – другое дело, она нуждалась бы в моем внимании, а мне сейчас не до нее. Ты же знаешь: наша дочь непривлекательна и лишена талантов – что мне с ней делать?
– Ей всего двенадцать, Манон.
Она посмотрела на него сверху вниз. Его жилистые кулаки сжимались и разжимались, затем по лицу потекли слезы. Должно быть, ему неприятно, что я вижу его плачущим, подумала она. С лицом озадаченным и печальным Манон вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь, как делала, когда он болел, когда он был ее пациентом, а она его сиделкой.
Он подождал, когда затихнут ее шаги, и наконец позволил себе издать звук, который был для него естественен, как речь, – придушенный животный вой. Жалобное блеяние донеслось из стесненной груди. Звук повторился, повторился опять. Однако, в отличие от человеческой речи, этот звук никуда не шел, не имел завершения. То был плач по себе, плач по Юдоре, по всем, кто когда-нибудь вставал на пути Манон.
Элеонора. Она думала, после всего, что было, Макс на ней женится. Намекнула об этом матери. Ты права, ответила мадам Дюпле.
Спустя несколько дней отец отвел ее в сторону, задумчивым и смущенным жестом пригладил редеющую макушку.
– Он великий патриот, – сказал плотник с встревоженным видом. – Думаю, он тебя любит. Он очень сдержан в частной жизни, разве не так? Иного от него и не ждут. Великий патриот.
– Да. – Элеонора злилась. Неужели отец считает, что она недостаточно гордится Максом?
– Он оказал нам великую честь, живя с нами под одной крышей, и мы должны делать все от нас зависящее… Для меня ты все равно что замужняя.
