Им приходилось быть осмотрительными. Газеты строили предположения насчет ее любовников – чаще других называли Луве. До сих пор Манон отвечала на домыслы презрением; у сплетников нет доказательств, но они могли хотя бы проявить чуть менее низкопробное остроумие. (Впрочем, наедине с собой она часто была готова расплакаться – почему с ней обходятся как с этой безумной Теруань, как – если подумать – обходились с женой Капета.) И если газетчиков она бы еще стерпела – с трудом, – гораздо сложнее было смириться с рассадником сплетен, в который превратилось Министерство юстиции.
Ей передавали слова Дантона: якобы она годами наставляла мужу рога – если не в физическом смысле, то во всех прочих. Разве способен он вообразить, разве способен оценить тихие радости возвышенных отношений между добродетельной женщиной и благородным мужчиной? О нем самом можно было думать лишь в грубом физическом контексте. Манон видела его жену – став министром, Дантон однажды привел ее в Школу верховой езды посидеть на галерее для публики и послушать, как он распекает депутатов. Типаж вечно беременной простушки, не способной думать ни о чем, кроме детской кашицы. Тем не менее она тоже женщина: как она терпит, заметила Манон вслух, когда этот жирный негодяй наваливается на нее сверху?
Замечание вышло неосторожное, оно выдало глубину отвращения, которое она питала к этому человеку. Назавтра ее фразу повторял весь город. При мысли об этом Манон бросало в краску.
Пришел гражданин Фабр д’Эглантин. Он сидел, скрестив ноги и сцепив пальцы.
– Итак, дорогуша, – промолвил он.
Манон возмутила его отвратительная фамильярность. Этот легкомысленный человечишко, якшавшийся с женщинами, которых приличные люди не пустят на порог, этот манерный тип, привыкший злословить за глаза, – его прислали за ней наблюдать.
– По словам гражданина Камиля, – сообщил ей Фабр, – ваше ставшее знаменитым высказывание свидетельствует, что вы сами неравнодушны к министру, о чем он всегда подозревал.
– Не представляю, как он может судить о моих чувствах, если мы ни разу не встречались.
– А кстати, почему вы отказываетесь с ним познакомиться?
– Нам нечего друг другу сказать.
Она видела в Школе верховой езды жену Камиля Демулена, которая сидела на галерее среди якобинцев. Дама выглядела уступчивой и, говорят, не раз уступала Дантону. Ходили слухи, что Камиль им потворствует или и того хуже… Фабр заметил, как Манон дернула головой, словно прогоняя некое знание. Ум женщины все равно что выгребная яма, подумал он, даже мы никогда не обсуждаем
Манон спрашивала себя: чего ради я терплю этого человека? Если Дантону нужно что-то мне передать, неужели нельзя было выбрать другого посредника? Очевидно, нет. Несмотря на кажущуюся открытость, Дантон мало кому доверяет.
Фабр смотрел на нее с насмешкой.
– Вам же хуже, – сказал он. – У вас создалось о нем неверное впечатление. Камиль понравился бы вам куда больше меня. Кстати, он полагает, что женщинам следует дать право голоса.
Она покачала головой:
– С этим я никак не могу согласиться. Большинство женщин ничего не смыслят в политике. Они не рассуждают… – она вспомнила жену Дантона, – и неспособны созидательно мыслить. Они пойдут на поводу у мужей.
– Или любовников.
– Возможно, в тех кругах, где вращаетесь вы, это и так.
– Я передам Камилю ваши слова.
– Незачем. Я не испытываю желания вступать с ним в спор ни лично, ни через посредника.
– Он придет в отчаяние, узнав, что пал в ваших глазах еще ниже.
– Вы надо мной смеетесь? – резко спросила Манон.
Фабр поднял бровь, как делал всегда, провоцируя ее гнев. День за днем он наблюдал за ней, коллекционируя ее прихоти и ужимки.
Итак, осмотрительность. А еще честность, и в этом вопросе Франсуа-Леонар разделял ее взгляды.
– Мы оба несвободны, и я понимаю, что это невозможно… для вас, во всяком случае… преступить принесенные клятвы…
Но что делать, если это так правильно, вскричала она. Инстинкт подсказывает мне, что это не может быть дурно.
– Инстинкт? – Бюзо поднял глаза. – Манон, это звучит подозрительно. Вы же понимаете, у нас нет права на счастье… или нам следует хорошенько поразмыслить о его природе… У нас нет права наслаждаться за счет других. – (Ее пальцы медлили на его плече, но на лице было написано недоверие, была написана… алчность.) – Манон, вы читали Цицерона? Его рассуждение о долге?
Читала ли она Цицерона? Помнит ли она о долге?
– О да, – простонала Манон, – конечно читала. И я ценю наши обязательства и понимаю, что нельзя быть счастливой за счет других. Вы же не думаете, что эта мысль не приходила мне в голову?
Бюзо выглядел смущенным:
– Я вас недооценил.
– Если в чем-то меня и можно обвинить, – она помедлила, чтобы дать ему возможность вежливо возразить, – так это в прямоте. Я ненавижу лицемерие, не выношу обходительности в ущерб честности. Я должна поговорить с Роланом.
– Поговорить? О чем?
