– Да, – сказала она, – я поняла.
– Я тебе доверяю… Если ты можешь сделать его жизнь в нашем доме удобнее…
– Отец, ты не расслышал? Я же сказала, я тебя поняла.
Наконец она распустила волосы, и они упали на ее широкие плечи и спину. Отведя их от маленьких грудей, она склонилась над зеркалом, чтобы хорошенько себя рассмотреть. Какое безрассудство воображать, будто с таким простеньким личиком… Вчера Люсиль Демулен приносила своего ребенка. Все суетились вокруг гостьи, щебетали над малышом, затем Люсиль передала ребенка Виктуар и уселась в кресло, свесив с подлокотника руку, словно зимний, прихваченный морозцем цветок. Затем пришел Макс, она с улыбкой обернулась к нему – и внезапно его лицо расцвело. Вероятно, его чувства к Люсиль можно было назвать братскими, но если вы спросите меня, подумала Элеонора, там явно было что-то большее.
Элеонора погладила плоский живот и бедра. Она начала испытывать удовольствие от нежности своей кожи, трогая то, что вскоре будут трогать его руки. Но, отворачиваясь от зеркала, она на миг поймала отражение угловатых, жестких изгибов своего тела и, опуская голову на подушку, ощущала только разочарование. Она лежала и ждала, а ее тело от макушки до пят застыло в предвкушении.
Она услышала, как он поднимается по ступеням, и решительно развернулась к двери. Какое-то ужасное мгновение Элеонора думала – Господи, неужели это случится? – что сейчас в спальню влетит пес и запрыгнет на нее, скалясь и тяжело дыша, поскуливая и причмокивая, хватая пастью (его любимая привычка) ее тщательно промытые и расчесанные волосы.
Дверная ручка повернулась, однако никто не вошел. Он медлил на пороге, размышляя о путях отступления, затем, решившись, сделал шаг вперед. Их глаза встретились, а как иначе. В руках он держал разрозненные листки, а когда потянулся, чтобы их положить, глаза продолжали смотреть на нее, и несколько листков упало на пол.
– Закройте дверь, – сказала Элеонора. Она надеялась, что больше ей говорить не придется, что дальше все случится само собой, но в ее непослушных устах слова прозвучали так, словно ей дуло от двери.
– Элеонора, вы уверены?
Нетерпеливое, самоироничное выражение промелькнуло на его лице; судя по всему, она и впрямь решилась. Он взял руку Элеоноры, поцеловал ее пальцы. Ему хотелось четко произнести: мы не должны этим заниматься, но, когда он наклонился, чтобы поднять листки с пола, краска бросилась ему в лицо, и он понял, что не готов попросить ее встать и уйти.
Когда он снова взглянул на нее, Элеонора сидела на кровати.
– Никто не станет нам мешать, – сказала она. – Родители всё понимают. Мы не дети. Они не будут усложнять нам жизнь.
Неужели, подумал он. Присев на кровать, он провел рукой по ее груди, чувствуя, как соски твердеют под его ладонью. На его лице было написано сочувствие.
– Все хорошо, – сказала она. – Правда, хорошо.
Это был ее первый поцелуй. Он целовал очень нежно, и все же она как будто удивилась. Он подумал, наверное, следует раздеться, иначе через минуту она посоветует ему это сделать, добавив, что все хорошо. Он касался чужой плоти, мягкой, странной. В его первый приезд в Версаль была у него одна девушка, но она была плохой девушкой, плохой во всех смыслах, и расстаться с ней не составило труда; с тех пор он предпочитал воздерживаться, ибо полный целибат не так страшен, как временный, женщины не умеют хранить секреты, а газеты охочи до сплетен… Кажется, задержка не понравилась Элеоноре. Она прильнула к нему, но ее тело было сковано в ожидании боли. Ей рассказали про техническую сторону, решил он, но она понятия не имеет об искусстве. Она хоть знает, что будет кровь? Он ощутил резкий укол стыда.
– Элеонора, закрой глаза, – прошептал он. – Ты должна расслабиться, на минуту, пока не почувствуешь себя…
Лучше, едва не сказал он, словно сидел у постели больного. Затем коснулся ее волос, снова поцеловал. Она лежала неподвижно, ей не приходило в голову к нему прикоснуться. Он слегка раздвинул ей ноги.
– Не надо бояться, – сказал он.
– Все хорошо, – ответила она.
Ничего хорошего. Он не мог втиснуть себя в ее жесткое безответное тело, не применяя силу, чего ему не хотелось. Минуты через две он оперся на локоть и посмотрел на нее сверху вниз.
– Не торопись, – сказал он, подсовывая руку ей под ягодицы.
Элеонора, хотелось сказать ему, я не слишком искушенный любовник, да и ты не внушаешь больших надежд. Она изогнулась под ним. Ее учили сражаться за то, чего ей хотелось в жизни, сжать зубы и не сдаваться… бедная Элеонора, бедные женщины. Неожиданно и под довольно необычным углом он вошел в нее. Элеонора не издала ни звука. Она прижимала голову к его плечу, поэтому он не видел ее лица и не мог сказать, испытывает ли она боль. Он немного сдвинулся – не сказать, что это было легко, – в более привычную позицию. И снова подумал: чего ты тянешь, занимайся этим чаще или не занимайся вообще. Разумеется, все случилось слишком быстро. Он со слабым стоном зарылся ей в шею. Затем он отпустил ее, и голова Элеоноры откинулась на подушку.
– Я сделал тебе больно?
– Все хорошо.
