– Не забывай, кто я.
– Вы никому не позволяете об этом забыть, гражданин Дантон.
– Иди сюда, – сказал он, – я попробую объяснить.
– Нет.
– Почему?
– Родители запретили мне оставаться с вами наедине.
– Но ты и так со мной наедине. Они боятся, я сделаю из тебя маленькую якобинку?
– Нет, мои политические взгляды их не тревожат. Они заботятся о моей девственности.
Он усмехнулся:
– Так вот как они обо мне думают.
– Они думают, вы берете все, что захотите.
– Считают, что меня нельзя оставить наедине с ребенком?
– Да.
– Будь добра, передай им, что я ни разу в жизни не принуждал женщину. За исключением одной маленькой грязной провокаторши за углом – скажи это своей матери, она поймет. Твои родители выделяют меня среди других мужчин? А насчет Камиля они тебя не предупреждали? Ибо, уверяю тебя, если бы ты осталась в пустом доме наедине с Камилем, он решил бы, что его долг – тебя дефлорировать. Его патриотический долг.
– Дефлорировать? Что за выражения! – воскликнула она. – А я думала, у Камиля роман с тещей.
– Откуда вы берете все эти истории?
Внезапно она ощутила его гнев, который тлел под самой поверхностью.
– По правде сказать, мне отвратительно, что твои родители так дурно обо мне думают. Моя жена умерла только месяц назад – они считают меня законченным негодяем?
Именно так, подумала она про себя.
– Вы отказались от женщин?
– Возможно, не навсегда. Но сейчас – да.
– Вы считаете это очень моральным?
– Я считаю, что этим выказываю уважение моей умершей жене.
– Вы бы выказали ей большее уважение, если бы вели себя так при ее жизни.
– Нам не стоит продолжать этот разговор.
– А я думаю, стоит. Когда вы вернетесь из Бельгии.
Он уехал из Парижа семнадцатого марта вместе с депутатом Лакруа. К тому времени они неплохо знали друг друга; Дантон мог бы рассказать Габриэль все, что ей хотелось знать о Лакруа.
Девятнадцатого марта он был в Брюсселе, но к тому времени, как они добрались до генерала, Дюмурье успел проиграть сражение у Неервиндена и вел арьергардные бои.
– Встретимся в Левене, – сказал ему Дюмурье.
– Что такое ваш Конвент? – сердито спрашивал он у Дантона тем же вечером. – Три сотни идиотов, возглавляемые двумя сотнями мерзавцев.
– По крайней мере, вы соблюдете приличия, – предложил Дантон.
Генерал удивленно воззрился на него. На миг он вообразил, как протыкает себя шпагой – впрочем, без тоги это смотрелось бы не так эффектно.
– Я имею в виду, – сказал Дантон, – что вы должны написать Конвенту письмо, в котором объясните свое поведение, почему закрывали якобинские клубы, почему отказывались сотрудничать с его представителями. И разумеется, почему проиграли сражение.
– Черт подери, – сказал Дюмурье, – мне обещали подкрепление в тридцать тысяч солдат. Пусть Конвент напишет мне, почему они застряли в пути.
– Вам известно, что вас хотят арестовать? В Комитете общей безопасности есть горячие головы. Против вас выступает депутат Леба – боюсь, этого юношу весьма ценит Робеспьер. И Давид.
– Комитеты? – переспросил генерал. – Пусть попробуют. В окружении моих солдат. На что способен Давид, уколоть меня своей кистью?
– Напрасно вы так беспечны, генерал. Вспомните о Революционном трибунале. Не думаю, что он станет разбираться, было ваше поражение неудачей или изменой, – для него вы человек, который проиграл Франции сражение. Разговаривая со мною, выбирайте слова, ибо меня прислали оценить вашу позицию и представить отчет Конвенту и Комитету общественного спасения.
Дюмурье отпрянул:
– Дантон, мы же добрые друзья! Мы же трудились вместе – Бога ради, я вас не узнаю. Что происходит?
– Не знаю. Возможно, последствия длительного полового воздержания.
Генерал взглянул в лицо Дантону, ничего на нем не прочел, отвернулся и пробормотал:
– Подумать только, какие-то комитеты!
– Комитеты весьма полезны, генерал. Если их члены трудятся вместе, не жалея сил, удивительно, сколь многого они способны достичь! А скоро комитеты будут управлять революцией – министры уже работают под их надзором. Отныне министры утратили прежнее влияние.
– А правда, что министрам запрещено входить в Конвент?
– Временно. Толпа забаррикадировала их в Министерстве иностранных дел, чтобы они не вмешались в дебаты. Вас обрадует, что военный министр, проявив истинную воинскую доблесть, сбежал, перебравшись через стену.
– Это не шутки, – сказал генерал. – Это анархия.
– Я хотел быть уверен, что мои предложения пройдут, – сказал Дантон.
Генерал позволил себе опуститься на стул, поднес ко лбу сжатый кулак.
– Господи, с меня хватит. В мои годы пора задуматься об отставке. Скажите, Дантон, как там в Париже? Как поживают мои преданные друзья? К примеру, Марат.
– Доктор Марат нисколько не изменился. Стал чуть желтее и еще сильнее сморщился. Он принимает особые ванны, чтобы утишить боль.
– Любая ванна пойдет ему на пользу, – пробормотал генерал. – Даже обычная.
– Из-за ванн ему приходится чаще оставаться дома. Боюсь, это не улучшает его характер.
– Камиль по-прежнему с ним беседует?
– Да, нам полезно знать его мнение. Никто не может соперничать с Маратом по части влияния на людские умы. Эбер мечтает о таком, но люди не дураки.
