– А как поживает молодой гражданин Робеспьер?
– Постарел. Много трудится.
– Еще не женился на этой неуклюжей девице?
– Нет, но теперь он с ней спит.
– Неужели? – Генерал поднял бровь. – Уже кое-что. Но когда я думаю о том, что он мог бы получить все, что пожелает… это трагедия, Дантон, трагедия. Надеюсь, он не заседает в комитетах?
– Нет. Его продолжают выбирать, но он неизменно отказывается.
– Странно, не правда ли? Политика не для него. Я не знаю никого, кто так боялся бы власти.
– Он обладает огромной властью, но предпочитает действовать неофициально.
– Он меня озадачивает. Как и вас, полагаю. Впрочем, хватит о нем – как поживает прекрасная Манон?
– Говорят, по-прежнему влюблена. Разве любовь не должна смягчать женщин, делать их покладистее? Слышали бы вы речи, которые она пишет для своих друзей в Конвенте.
– Ваш ребенок выжил?
– Нет.
– Соболезную. – Генерал поднял глаза. – Послушайте, Дантон, мне нужно кое-что вам сказать. Но услуга за услугу.
– Я тоже вас люблю.
– Возможно, именно вы проявляете беспечность. Слушайте внимательно. Ролан написал мне письмо. Он просит развернуть армию и выступить на Париж. Чтобы восстановить порядок. А также сокрушить некую фракцию, а именно якобинцев. Сокрушить Робеспьера. И вас.
– Понимаю. Письмо при вас?
– Да, но я вам его не отдам. Я сказал это не для того, чтобы вы притащили Ролана в ваш трибунал. Просто хочу, чтобы вы помнили, сколь многим мне обязаны.
– А вам не терпится выступить на Париж?
– А кстати, гражданин, как поживают ваши британские приятели?
– Не понимаю, о чем вы.
– Хватит, Дантон, вы слишком умны, чтобы тратить на такое время. Вы поддерживаете связь с эмигрантами в Англии. На случай, если их ждет успех. У вас есть друзья на скамьях Жиронды и в палате общин. Вы накоротке с генералами и министрами и получаете деньги от всех европейских дворов. – Он поднял глаза, подпер рукой подбородок. – Вы приложили руку ко всему, что творилось в Европе в последние три года. Сколько вам лет, Дантон?
– Тридцать три.
– Господи. Я-то думал, революция – дело молодых.
– К чему вы клоните, генерал?
– Возвращайтесь в Париж и подготовьте город к вступлению армии. Подготовьте парижан к восстановлению монархии, которая, безусловно, будет основана на конституции. Маленький дофин на троне, герцог Орлеанский – регент. Это лучший выход для Франции, для меня и для вас.
– Нет.
– И что вы намерены предпринять?
– Я вернусь в Париж и предъявлю официальное обвинение Ролану и Бриссо, что еще важнее. Я вышвырну их из Конвента. Мы с Робеспьером объединим наши усилия и наше влияние и добьемся мирного соглашения. Но если Европа не захочет мира, можете не сомневаться, я призову к оружию целую нацию.
– И вы в это верите? Что сумеете вышвырнуть жирондистов из Конвента?
– Конечно верю. Возможно, это займет месяцы, а не недели. Но у меня есть средства, почва подготовлена.
– Вы когда-нибудь устаете?
– Я привык. Я с самого начала пытался выпутаться из этой чертовой авантюры.
– Я вам не верю, – сказал Дюмурье.
– Как вам угодно.
– Республике полгода, а она уже разваливается. Сплотить нацию способна только монархия. Неужели вы этого не видите? Монархия необходима, чтобы объединить страну, – и тогда мы выиграем войну.
Дантон мотнул головой.
– Победителям достается все, – сказал Дюмурье. – Полагаю, вы уже присмотрели самые жирные куски?
– Я буду защищать республику, – сказал Дантон.
– Почему?
– Потому что не знаю ничего более достойного.
– Достойного? С такими защитниками?
– Возможно, ее отдельные составляющие продажны и не заслуживают доверия, но на свете нет ничего достойнее республики. Да, ей служат такие, как я, как Фабр, как Эбер, но и такие, как Камиль. В восемьдесят девятом он готов был умереть за республику.
– В восемьдесят девятом Камилю было нечего терять. Но посмотрите на него сейчас – он богат, знаменит. Спросите, готов ли он умереть?
– Ей служат такие, как Робеспьер.
– Не сомневаюсь, чтобы избавиться от дочки плотника, Робеспьер готов умереть.
– Вы законченный циник, генерал. И я ничего не могу с этим поделать. Вот увидите, мы создадим новую конституцию, какой не знал мир. И каждый будет иметь право на образование и право на труд.
– Вам никогда не осуществить ваших идей на практике.
– Нет, но даже надеяться на их осуществление – добродетель. К тому же это прославит наши имена.
– Вот мы и добрались до сути, Дантон. Вы идеалист.
– Я должен поспать, генерал. Меня ждет дорога.
– Вы вернетесь в Париж и первым делом направитесь в Конвент, чтобы объявить меня предателем. Или в ваши комитеты.
– Я думал, вы знаете меня лучше. Я не доносчик. Впрочем, не обольщайтесь, найдутся другие.
– Но Конвент ждет вашего доклада.
– Ему придется подождать, пока я не буду готов.
Внезапно Дюмурье встал, собранный и подтянутый в неверном вечернем свете.
– Спокойной ночи, гражданин Дантон.
– Спокойной ночи, генерал.
– Не передумаете?
– Спокойной ночи.
Париж, двадцать третье марта.
– Ш-ш-ш, – сказал Дантон.
– Вы вернулись, – сказала Луиза, – наконец-то.
– Да, только тише. Что ты делаешь?
– Смотрю в окно.
– Зачем?
– Я почувствовала, что вы можете вернуться.
– Твои родители меня видели?
