– Он пытается, но я ему не позволяю. Говорю, что не должен этого знать. То, что я вам рассказываю, мои собственные измышления. Полиции потребуется время, чтобы догадаться. И потом, чтобы собрать доказательства.
Дантон закрыл глаза.
– Пришло время жатвы, – промолвил он. – Нам остается только запастись одеждой для суровой зимы.
– Это еще не все.
– Выкладывайте.
– Франсуа Робер угодил в переплет. Луиза совсем ничего вам не рассказывает?
– Она бы не отличила важного от не важного. Он тоже замешан?
– Нет, самое нелепое, что его обвиняют в сделках на черном рынке. Восемь бочонков рома для его лавки.
– Боже мой! – воскликнул Дантон, стукнув рукой по подлокотнику. – Ты даешь им возможность творить историю, а они предпочитают оставаться бакалейщиками!
На шум вбежала Луиза.
– Нельзя его расстраивать!
– Я набиваю их карманы. Я не прошу их трудиться самим. Я раздаю им посты и мирюсь с их мелкими чудачествами. За это я прошу лишь их голос и несколько слов в мою поддержку – а поскольку они выбирают карьеру мелких жуликов, я лишен и этого.
– Ром – мелочь, в отличие от Ост-Индской компании. Но Франсуа Робер наш сторонник. Все это не может не отразиться на нас. Не хотите отослать вашу жену?
– Вам велели не волноваться, – с вызовом напомнила она.
– Можешь оставить нас, Луиза. Я не буду волноваться. Обещаю. Я и сейчас спокоен.
– Что вы пытаетесь от меня скрыть?
– Никто ничего от вас не скрывает, – сказал Камиль. – Нам нечего скрывать.
– Она еще дитя. Она не понимает. Она даже не знает, кто все эти люди.
– Именно наша секция, кордельеры, обвинила Франсуа. Конвент согласился с вами, что это мелочи, и отказался снять с него иммунитет. Иначе наказание было бы суровым. Теперь им с Луизой придется затаиться и надеяться, что про них забудут.
– Вот это финал, – хмурясь, заметил Дантон. – Я вспоминаю дни после падения Бастилии, «Национальный Меркурий» печатается в задней комнате бакалейной лавки, малышка Луиза задирает свой породистый носик и выбегает, чтобы поорать на печатника, – а знаете, он был отличным малым, этот Франсуа. Я мог сказать ему: «Ступай и сделай то-то и то-то, затем привяжи к башмакам кирпичи и прыгни в Сену». А он мне, – Дантон тронул воображаемый локон на лбу, – «Сию минуту, Жорж-Жак, хотите чего-то еще, пока я не ушел из лавки?» Господи, вот это финал. Когда увидите его, передайте, что я буду премного ему обязан, если он забудет мое имя.
– Я с ним не вижусь, – сказал Камиль.
– Наша собственная секция, Камиль. О, мне следовало оставить якобинцев Робеспьеру и ограничиться нашим берегом. Я не должен был отдавать власть в моем квартале. Кто управляет ими теперь? Эбер. Нам, старым кордельерам, следовало держаться вместе.
Некоторое время они молчат. Нам, старым кордельерам… С падения Бастилии прошло четыре года и три месяца. А кажется, будто целых двадцать. Дантон сидит, грузный, с вечно нахмуренными бровями, и только Господу ведомо, что происходит в его внутренностях. Робеспьера все больше мучает астма, и нельзя не заметить, как редеют его волосы. Свежий цвет лица Эро уже не так свеж, и двойной подбородок, который так критикует Люсиль, предвещает печальный средний возраст с отвислыми щеками. У Фабра одышка, а что до Камиля, то его головные боли усиливаются, и на его хрупких костях все меньше мяса. Сейчас он поднимает глаза на Дантона и спрашивает:
– Жорж-Жак, вы знаете некоего Конта? Просто ответьте, да или нет.
– Да. Он был моим агентом в Нормандии, работал на правительство. А что?
– Потому что теперь он в Париже и болтает невесть что. Будто вы сговорились с Бриссо посадить на трон герцога Йоркского.
– Герцога Йоркского? Господи, – с горечью промолвил Дантон. – Я думал, такие причудливые измышления под силу только Робеспьеру.
– Робеспьер был весьма обеспокоен.
Дантон медленно поднял глаза:
– Он ему поверил?
– Разумеется, нет. Он сказал, это заговор с целью опорочить патриотов. Хорошо, что Эро еще в комитете. Он велел арестовать Конта, пока тот не натворил еще больших бед. Поэтому к вам приходил Давид от имени Полицейского комитета. Чистая формальность.
– Понимаю. «Доброе утро, Дантон, вы изменник?» Определенно нет, Давид, поэтому убирайтесь поскорее к своему мольберту. «Непременно, я как раз дописываю одну мазню. Поправляйтесь!» Такого рода формальность? А для Робеспьера это топливо, чтобы распалить его пламя, не правда ли? Им питаются его идеи глобальных заговоров?
– Да. Мы думаем, Конт – английский шпион. В конце концов, мы рассуждаем так: допустим, Конт прав, но что может знать это ничтожество, какой-то лакей, о планах такого человека, как Дантон? Так мы рассуждаем, мы с Робеспьером.
– Я понимаю, к чему вы клоните, Камиль, – с угрозой промолвила Луиза. – Почему не спросить напрямик, есть ли в этом хоть доля правды?
– Потому что это смешно! – вспылил Камиль. – Потому что у меня другие покровители, и, если это правда, они его убьют.
Луиза отпрянула, рука взлетела к горлу. Камиль видел, что ее мучит: она желала и не желала ему смерти.
