Сердце бури полностью

– А мне нет, однако не смею вас больше задерживать. – Робеспьер встал, кончиками пальцев сгреб бумаги со стола. – Идемте, – сказал он Фабру.

– Идемте? – глупо переспросил Фабр.

Робеспьер мотнул головой к двери. Фабр встал и последовал за ним, ощущая слабость в теле и дрожь в коленях. Робеспьер привел его в скудно обставленную комнатку вроде той, где они сидели в тот день, когда взбунтовались санкюлоты.

– Вы часто здесь работаете?

– Когда это необходимо. Иногда мне нужно побыть одному. Можете сесть, здесь не пыльно.

Фабр видел армию тех, кто вставлял замки, мыл окна, старух с метлами, скребущими чердаки и подвалы общественных зданий, чтобы у Робеспьера было чистое место для уединения.

– Дверь не закрывайте, – сказал Робеспьер, – чтобы нас не подслушали.

Просчитанным жестом он швырнул записную книжку на стол – школа Камиля, подумал Фабр.

– Вы как будто волнуетесь, – заметил Робеспьер.

– Что… что бы вы хотели от меня услышать?

– Что хотите. – Робеспьер выглядел покладистым. – Подробности. Настоящие имена братьев Фрей.

– Эммануэль Добрушка и Зигмунд Готлиб.

– Меня нисколько не удивляет, что они назвались вымышленными именами, а вас?

– Почему вы не допрашиваете меня в присутствии остальных?

Робеспьер не ответил.

– Проли, секретарь Эро, бывает у якобинцев. Говорят, он побочный сын австрийского канцлера Кауница.

– Да. Весьма вероятно.

– С Эро дело нечисто. Аристократ по рождению, однако ни разу не подвергался нападкам Эбера.

Эро, подумал Фабр, и память перенесла его в давние дни, в кафе «Фуа». Он читал из последнего – его «Августа» доживала свои дни в «Комеди Итальен», – и тут вошел грубый здоровяк, втиснутый в черный адвокатский сюртук, тот самый, которого десять лет назад он рисовал на улице. С подчеркнутой медлительностью – приобретенной манерой привилегированного класса, он заговорил об Эро: «Красавец, много путешествовал, и все дамы при дворе добиваются его благосклонности», а рядом с ним сидел тот шальной самовлюбленный тип, который крутил романы с половиной замужних дам города. Годы прошли… plus ça change, plus c’est la même chose…[27]

– Фабр, вы меня слушаете? – спросил Робеспьер.

– Да, очень внимательно.

Робеспьер подался вперед и сцепил пальцы – и Фабр, вынырнув из глубин восемьдесят седьмого и восемьдесят восьмого годов, начал потеть. Он слушал Робеспьера, и кровь стыла у него в жилах.

– Поскольку Эбер никогда не нападал на Эро, я предполагаю, они состоят в заговоре. Люди Эбера не фанатики, действующие на свой страх и риск, – они связаны с теми иностранными элементами, на которых вы донесли. Цель их резких выступлений и поступков – вызвать страх и отвращение. Они хотят скомпрометировать революцию и подорвать веру в нее.

– Да. – Фабр отвел глаза. – Я понимаю.

– Рука об руку с этим идут попытки вызвать недоверие к великим патриотам. Например, обвинить Дантона.

– Это очевидно, – согласился Фабр.

– Интересно, что заговорщикам понадобилось от вас.

Фабр замотал головой: недоуменно, расстроенно.

– Они проникли в самое сердце Горы. Думаю, это придало им уверенности. Шабо, Жюльен… все проверенные люди. Естественно, они станут утверждать, что я тоже замешан.

– Мы приказываем вам, – Робеспьер соединил пальцы, – не сводить глаз с тех людей, которых вы назвали, – особенно с тех, кого вы подозреваете в денежных махинациях.

– Да, – сказал Фабр. – Э… мы?

Робеспьер удивленно поднял глаза.

– Комитет.

– Разумеется. Я должен был понять, что вы говорите от имени комитета. – Фабр подался вперед. – Гражданин, умоляю не принимать всерьез слова Шабо. Он и его скользкие приятели сумеют убедить кого угодно!

– Вы считаете меня идиотом, Фабр?

– Простите.

– Можете идти.

– Спасибо. Верьте мне. Вот увидите, через месяц это принесет плоды.

Робеспьер отпустил его взмахом руки, небрежно и категорично, как любой увенчанный тиран. За дверью Фабр вытащил шелковый платок и вытер лицо. Это было самое неприятное утро в его жизни, за исключением того, другого, в семьдесят седьмом, когда его намеревались повесить. И все же это оказалось проще, чем он ожидал. Робеспьер согласился со всеми его утверждениями, словно они лишь подтверждали его подозрения. «Это иностранный заговор», – твердил он. Определенно, его интересовала политика, а не Ост-Индская компания. Принесет ли это плоды, как я ему пообещал? Разумеется, потому что Эбер не прекратит разглагольствовать, Шабо не перестанет жульничать, врать и воровать, а Шометт нападать на священников и закрывать церкви – и теперь каждое их слово станет обвинением против них; отдельные нити, которые Робеспьер связывает в клубок; кто знает, возможно, он прав? Жалко, что он заподозрил Эро. Предупредить его? Но какой в этом смысл? Для всех бывших жизнь стала непредсказуемой, и, возможно, его дни уже сочтены.

И все же самое главное – Робеспьер верит Дантону. А я человек Дантона и поэтому сумею оправдаться. Буду говорить то, что он хочет услышать.

Завидев его, Сен-Жюст улыбнулся. А я в фаворе, подумал Фабр, пока не заметил выражения его глаз.

– Робеспьер здесь?

– Да, я как раз от него.