Сен-Жюст протиснулся мимо, заставив Фабра вжаться в стену.
– Оставьте дверь открытой, чтобы вас не подслушали, – сказал он.
Сен-Жюст с грохотом захлопнул дверь. Фабр замурлыкал себе под нос. Он трудился над новой пьесой «Мальтийский апельсин», и внезапно ему захотелось переделать ее в оперетту.
В комнате Робеспьер поднял глаза:
– Я думал, вы собираетесь на фронт.
– Завтра.
– Что скажете?
– Насчет заговора? Это согласуется со всеми вашими идеями. Интересно, он об этом знает?
– У вас есть сомнения? – вскинулся Робеспьер.
– Любой предлог, – ответил Сен-Жюст, – подойдет, чтобы избавиться от иностранцев, спекулянтов и эбертистов. Только не забывайте, что Фабр – мошенник почище их.
– Значит, вы ему не доверяете.
Сен-Жюст рассмеялся, как всегда, громко:
– Этот субъект – известный обманщик. Вы знаете, что он называет себя д’Эглантином в честь литературного приза Тулузской академии?
Робеспьер кивнул.
– Так знайте, в тот год призы не вручались.
– Понимаю. – Робеспьер отвел глаза: лукавый косой взгляд. – Вы не могли ошибиться?
Сен-Жюст вспыхнул:
– Разумеется, нет. Я справлялся, сверил записи.
– Не сомневаюсь, – тихо промолвил Робеспьер, – он считал, что достоин приза. Не сомневаюсь, он решил, что его обошли.
– Этот человек всю жизнь построил на обмане!
– Скорее на самообольщении, – сдержанно улыбнулся Робеспьер. – Несмотря на то что я сказал раньше, он не великий поэт. Так, посредственный. Сколько времени вы убили на эту ерунду?
Довольное выражение сошло с лица Сен-Жюста.
– А знаете, – продолжил Робеспьер, – я и сам был не прочь выиграть приз, не какой-то провинциальный, а знаменитый, вроде Тулузского.
– Призы – институции старого порядка. – В голосе Сен-Жюста слышалась обида. – Дореволюционные пережитки. С ними покончено навсегда.
– Такое было время.
– Вы слишком привязаны к обычаям и явлениям старого режима.
– Вы бросаетесь очень серьезными обвинениями, – заметил Робеспьер.
Судя по лицу, Сен-Жюст готов был пойти на попятную. Робеспьер встал. Он был ниже Сен-Жюста дюймов на шесть.
– Решили заменить меня кем-нибудь, кто настроен более революционно?
– Протестую, ни о чем подобном я не помышлял.
– Я чувствую, вы хотите занять мое место.
– Вы ошибаетесь.
– Если вы задумали меня сместить, я докажу вашу причастность к заговору и потребую у Конвента вашу голову.
Сен-Жюст поднял брови.
– Вы заблуждаетесь, – сказал он. – Я отправляюсь на фронт.
Голос Робеспьера настиг его, когда Сен-Жюст в сердцах бросился к двери:
– Я давным-давно знаю про этот приз. Камиль мне рассказал. Мы тогда посмеялись над Фабром. Разве это важно? Неужели, кроме меня, никто не понимает, что по-настоящему важно? Неужели мне единственному свойственно чувство меры?
Максимилиан Робеспьер: «За последние два года сто тысяч человек лишились жизни из-за предательства и слабости; попустительство по отношению к предателям нас погубит».
Дворец правосудия.
– У вас несчастный вид, кузен, – сказал Камиль.
Фукье-Тенвиль пожал плечами. Его смуглое лицо было мрачным.
– Мы заседаем в суде полтора года. Вчера начали в восемь утра, а закончили в одиннадцать вечера. Это утомительно.
– Воображаю, каково обвиняемым.
– Не могу вообразить, – честно ответил прокурор. – Как погода? Мне бы глоток свежего воздуха.
Фукье без каких-либо чувств – тех или иных – осуждал женщин на смертную казнь, однако его заботило, как на это посмотрят. Смерть на гильотине содержала в себе некое достоинство – главные мучения ждали заключенных до казни. Он предпочел бы видеть их в другом состоянии: не такими грязными и нуждающимися в лекаре. Фукье приставил к ней человека, который мог подать ей стакан воды, но ни вода, ни нюхательные соли не потребовались. Наступила полночь, удалившиеся присяжные едва ли будут долго мучиться при вынесении вердикта.
– Эбер, вчера, – резко сказал он. – Это было ужасно. Зачем ему это понадобилось, зачем я его вызвал, Бог знает. Я горжусь своей работой. Я семейный человек и не желаю такое выслушивать. Эта женщина отвечала достойно и вызвала сочувствие толпы.
Вчера Эбер заявил в суде, что в дополнение к остальным преступлениям заключенная домогалась собственного девятилетнего сына, брала его в свою постель и учила мастурбировать. Тюремщики застали его за этим занятием, утверждал Эбер: вот это да, кто тебя такому научил? Мама, схитрил перепуганный мальчик. Эбер представил письменное свидетельство – ребенок собственноручно и без принуждения его подписал. Детский почерк – древние кривые каракули – на миг смутили гражданина Фукье. «У всех есть дети», – пробормотал он. Гражданин Робеспьер не ограничился бормотанием. «О, этот болван Эбер! – бушевал он. – Вы когда-нибудь видели, чтобы суд рассматривал более неправдоподобные свидетельства? Благодаря ему она еще сумеет избежать наказания».
А кстати, подумал Фукье, каким адвокатом был гражданин Робеспьер в свои дни? Наверняка у него сердце кровью обливалось при виде несправедливостей.
