Боюсь, мне не выпутаться. Был момент – вы могли его пропустить, – когда мы с Дантоном отреклись от личных интересов. Я говорю «момент», имея в виду те несколько секунд, когда принимаешь решение. Не стану утверждать, будто и потом мы действовали в том же ключе, что мы изменились в лучшую сторону. Когда мы замышляли, как выиграть сражение при Вальми, мы сказали себе, что никогда об этом не проговоримся, даже ради спасения собственной жизни.
И когда мы признались друг другу, что есть
Дантон не бросит друзей. Простите, если это звучит слишком высокопарно. Если выразиться иначе – возможно, так вам будет понятнее, – каждый след, по которому я шел в последние годы, ведет к Дантону в самую чащу леса. Все обвинения, которые предъявляет Эбер Лакруа насчет бельгийских делишек, можно предъявить и Дантону. И Эбер это знает. Меня Вадье раскусит, но ему нужен Дантон. Почему? Думаю, Дантон оскорбляет его чувство приличия. Вадье моралист, как и Фукье. Мне все это не по душе. Бог знает, как мы рисковали, Бог знает, что совершил Дантон. Бог и Камиль. Бог будет молчать.
Когда я решил заявить о заговоре, чтобы отвести подозрение от себя, мог ли я подумать, что Робеспьер ухватится за каждое мое слово? Он искал заговор в самом сердце патриотизма; Господи, прости, я дал ему желаемое. Стоит поверить в заговор, и тебе начинает казаться, что каждое слово и действие – лишнее доказательство твоей правоты, и порой ты спрашиваешь себя: а что, если Робеспьер прав, а я дурак? Что, если мелкое мошенничество, которое, как я полагал, состряпали в кафе Пале-Рояля, на самом деле обширный заговор, чьи нити ведут в Уайтхолл?
Нет, нельзя так думать, иначе сойдешь с ума.
В некотором смысле мне даже хочется, чтобы за мной пришли. Звучит абсурдно, но арест – единственное, что помешает мне запутать все еще больше. Голова раскалывается от мыслей. Я так подавлен. Меня сводит с ума остановка в погоне. Ожидание. «Не стой на месте» всегда было моим девизом, всю мою жизнь. Возможно, это уловки Вадье, или они надеются придумать что-нибудь еще, что-нибудь похуже, либо ждут, когда Дантон встанет на мою защиту и тем себя скомпрометирует?
Боюсь, что, если дела пойдут так и дальше, мне не завершить мой «Мальтийский апельсин». Это хорошая пьеса, и в ней есть несколько весьма удачных строк. Возможно, она бы принесла успех, который вечно от меня ускользал.
В последние дни Дантон больше похож на поеденное молью чучело медведя, чем на человека, который намерен удержать в руках целую нацию. Кажется, он принял казни слишком близко к сердцу. Думает с утра до вечера. Спрашиваешь его, чем он занят, – думаю, отвечает он.
И Камиль: его не смогут обвинить в коррупции, даже пытаться не станут. Если верить Кролику, они с Дюплесси проводят уютные вечера за городом, в подробностях обсуждая, как ему удалось всех надуть; совершенно законно и неофициально. О чем еще им беседовать?
Ну вот, я снова пустился в обвинения. На самом деле, когда я вижу Камиля таким несчастным, таким сверхчувствительным, мне хочется встряхнуть его и сказать: ты такой не один, я тоже страдаю. Робеспьер рвал бы на себе волосы, борясь с тошнотой, узнай он, что Камиля вывел из равновесия де Сад. Вся надежда на быстроту и решительность Дантона, но смею ли я надеяться?
Если он замышляет государственный переворот, я не стану его подгонять. Не думаю, что его цель – спасти мою жизнь, разве что попутно. А я, Филипп Фабр, и не претендую: я человек скромный.
Последние две-три недели я неважно себя чувствую. Говорят, зима будет теплой. Надеюсь, что так. Меня мучает кашель. Я думал посоветоваться с доктором Субербьелем, но не уверен, что хочу услышать его вердикт. Как врача, разумеется. Он заседает в трибунале, но с тем, другим, вердиктом придется смириться.
У меня пропал аппетит, болит в груди. Впрочем, возможно, скоро это не будет иметь значения.
Дантон, требуя у Конвента выделения государственных пенсий священникам, которые лишились приходов:
Если священнику не на что жить, чего вы от него хотите? Ему остается умереть, присоединиться к мятежникам в Вандее или стать вашим непримиримым врагом… Вам следует умерить политические требования к разумным и здравомыслящим… Не должно быть никакой травли, никакой нетерпимости. (Аплодисменты.)
