– Беда в том, что мы до сих пор воюем. Вы помните, что постановил Конвент: «Правительство Франции будет революционным до заключения мира».
– «Террор есть порядок наших дней».
– Наверное, слова были выбраны неудачно. Можно подумать, население день и ночь стучит зубами от страха. Но это не так. Театры открыты.
– Для представления патриотических драм, которые наводят на меня тоску.
– Они полезнее того, что прежде показывали в театрах.
– Откуда вам знать? Вы там не бывали.
Робеспьер моргнул.
– Ну, я рассуждаю логически. Я не могу уследить за всем. И у меня нет времени ходить по театрам. Однако вернемся к теме. Поймите, то, что творилось, мне лично не по душе, но политически я вынужден был признать, что это необходимо. Будь тут Камиль, он стал бы спорить, но Камиль – теоретик, а мне пришлось смириться с некоторыми вещами… насколько возможно. По моему мнению… внешние дела налаживаются, но сохраняется напряженность внутри страны. Остались мятежники в Вандее, столица кишит заговорщиками. Революция по-прежнему в опасности.
– Так какого черта вы хотите?
Робеспьер бросил на него беспомощный взгляд:
– Не знаю.
– Не пора ли над этим задуматься?
– Я не знаю, как поступить. Меня окружают люди, которые утверждают, что знают решения, но по большей части лишь умножают жертвы. У нас сейчас больше фракций, чем до изгнания Бриссо. Я пытаюсь развести их, не дать им уничтожить друг друга.
– Если вы захотите остановить казни, на кого вы можете рассчитывать в комитете?
– Я уверен в Робере Ленде и, вероятно, в Кутоне и Сент-Андре. Возможно, в Барере – никогда не знаешь, что у него на уме. – Робеспьер начал загибать пальцы. – Колло и Бийо-Варенн будут против любого смягчения.
– Господи, – задумчиво протянул Дантон. – Гражданин Бийо, здоровяк Бийо. Году в восемьдесят шестом – восемьдесят седьмом он захаживал ко мне в контору, и я поручал ему составлять черновики ходатайств, чтобы не дать бедняге умереть с голоду.
– Не сомневаюсь, он вам этого никогда не простит.
– А как насчет Эро? – спросил Дантон. – Вы забыли про Эро.
– Нет, не забыл. – Робеспьер отвел глаза. – Он больше не пользуется нашим доверием. Надеюсь, вы разорвете с ним отношения?
Бог с ним, подумал Дантон, Бог с ним.
– Сен-Жюст?
Робеспьер помедлил.
– Он решит, что это слабость.
– Вы не можете на него повлиять?
– Я попробую. Он достиг впечатляющих успехов в Страсбурге. Теперь он решит, что знает, куда идти. Что значат несколько жизней в Париже для того, кто побывал на поле битвы? Что до остальных, то их я уговорю.
– Избавьтесь от Колло и Бийо-Варенна.
– Невозможно. За ними стоят люди Эбера.
– Значит, избавьтесь от Эбера.
– И мы снова возвращаемся к политике террора. – Робеспьер поднял глаза. – Дантон, вы до сих пор не высказали свою позицию. У вас должно быть мнение по этому вопросу.
Дантон рассмеялся:
– Вы не были бы так в этом уверены, знай вы меня получше. Я повременю. Полагаю, вы тоже.
– Но вы сознаете, что, стоит вам появиться на публике, вас немедленно атакуют? Эбер намекнул, что ему кое-что известно о ваших бельгийских авантюрах. Боюсь, никто не поверил в вашу болезнь. Говорили, вы эмигрировали в Швейцарию, прихватив неправедно нажитые доходы.
– Тем более нам стоит держаться друг друга.
– Я готов защищать вас при любой возможности. Пусть Камиль что-нибудь напишет. Отвлечется от грустных мыслей. Я говорил ему держаться подальше от судов. Он очень чувствителен, не правда ли?
– Вы говорите так, словно вас это удивляет. Словно вы познакомились неделю назад.
– Меня всегда поражает сила его чувств. Камиль необуздан. Он как стихийное бедствие.
– Это может быть полезным качеством, а может раздражать.
– Как вы циничны, Дантон.
– Циничен? Может быть.
– Вы же не относитесь цинично к его привязанности?
– Напротив, я ценю ее. Я не упускаю возможностей.
– Мы давно заметили у вас эту черту.
– Что это за монаршье «мы»?
– Я имел в виду себя и Камиля.
– Так вы меня обсуждаете?
– Мы обсуждаем всех и вся. Впрочем, вам это известно. На свете нет никого ближе, чем мы с Камилем.
– Принимаю ваш упрек. Наши дружбы с Камилем особенные. Да все его дружбы были такие!
– Не понимаю, как они могли быть такими.
– Вы не желаете знать.
Робеспьер положил подбородок на руку.
– Вы правы. Ради сохранения дружбы с Камилем я на многое закрываю глаза. Так со всем в моей жизни. С утра до ночи я плачу: «Не говорите мне» или «Замети́те это под ковер, прежде чем я войду».
– Не думал, что вы так хорошо в себе разбираетесь.
– Знаю. Сам я не лицемер, но поощряю лицемерие в других.
– А что вам остается. Робеспьер не лжет, не жульничает и не ворует, не напивается и не блудит – сверх меры. Он не гедонист, не прохвост и никогда не нарушает обещаний. – Дантон усмехнулся. – Но какой прок от этих добродетелей? Люди не пытаются вам подражать. Вместо этого они предпочитают водить вас за нос.
– Они? – мягко отозвался Робеспьер. – Скажите лучше «мы», Дантон. – И улыбнулся.
Максимилиан Робеспьер, тайная записная книжка:
