Вадье
Дантон
Робеспьер в якобинском клубе; сдержанный тон, непредсказуемые и нелогичные паузы стали осознанным приемом, гипнотизирующим слушателей.
– Дантон, они обвиняют вас в… том, что вы эмигрировали в Швейцарию, прихватив награбленное. Некоторые даже утверждают, что вы стояли во главе заговора, с целью возвести на престол Людовика Семнадцатого, а вас… назначить регентом… Теперь я… оценил политические воззрения Дантона, поскольку порой мы не сходились во мнениях, я оценил их… с пристрастием. Действительно… он поздно заподозрил… Дюмурье, не проявил нужной суровости… в деле Бриссо и его сообщников. Но из-за того, что мы не всегда… смотрим на вещи одинаково… должен ли я заключить, что он предает страну? Насколько мне известно, он всегда служил ей верой и правдой. Если вы хотите судить Дантона, судите и… меня. Пусть все, кому есть в чем обвинить Дантона… выступят вперед. Пусть встанут те, кто считает себя бо́льшими… патриотами… чем мы.
– Не уделите мне несколько минут? – спросил Фукье-Тенвиль. Судя по всему, он не собирался отнимать у Люсиль много времени. – Семейные заботы, сами понимаете.
– Да? – отозвалась Люсиль.
Какой трофей, подумал Фукье; слишком хороша для нашего семейства.
– Могу я присесть? Прискорбное событие…
– Что случилось? – спросила Люсиль и даже (как с удовольствием отметил Фукье) схватилась за горло.
– Нет-нет, я неудачно выразился. С ним все хорошо, не пугайтесь.
Откуда ты знаешь, что меня испугало, подумала она и села напротив прокурора.
– Тогда что, кузен?
– Вы помните некоего Барнава, моя дорогая? Он был депутатом Национального собрания. Некоторое время провел в тюрьме. Сегодня мы его гильотинировали. У него были тайные сношения с Антуанеттой.
– Да, – ответила она. – Помню. Бедный Тигр.
– Вы знали о привязанности вашего мужа к предателю?
Она вскинула глаза:
– Оставьте вашу судейскую манеру. Я не на скамье подсудимых.
Фукье всплеснул руками:
– Простите, что напугал вас.
– Вы меня не напугали.
– Тогда простите, что оскорбил. Однако то, что Барнав – изменник, установленный факт.
– Что мне на это ответить? Измена – это предательство, значит ему должно предшествовать доверие. Барнав никогда не называл себя республиканцем. Камиль уважал его – и это было взаимно.
– Неужели Камилю так трудно заслужить уважение?
– Думаю, нелегко.
– Несмотря на его таланты?
– Литераторов не уважают. Люди считают, что легко без них обойдутся. Как без денег.
– Не думаю, что политическим журналистам приходится многим жертвовать ради своего ремесла. За исключением достоверности. Все это такие мелочи.
– Я так не считаю. Мы никогда этого не обсуждали.
– Хорошо, допустим, не мелочи, но у меня нет на это времени.
Революция породила дам, обожающих спорить, подумал он. Вот хоть эта белокожая красотка, перенявшая у мужа его ужимки. Еще все судачат об Элеоноре Дюпле. И о девчонке, на которой женился Дантон. Дурочки, думает Фукье, хочешь сохранить шею – молчи, а у женщин есть для этого оправдание.
– Как бы то ни было, – сказал он, – ваш муж пожелал во что бы то ни стало проститься с Барнавом. Он пришел в Консьержери, когда Барнава сажали в повозку. Я не слышал, о чем они говорили, нарочно отошел подальше. Хотя мне бросилось в глаза, что ваш муж чрезвычайно сожалел о справедливом наказании изменника.
– Гражданин Фукье, разве преступление сожалеть о смерти человека, которого знавал в лучшие времена? Закон это запрещает?
Фукье одарил ее пристальным взглядом:
