– Послушайте, – сказал Лежандр, – вы не можете позволить себе стоять тут и хихикать. Не можете позволить себе тянуть время. Сен-Жюст наседает на Робеспьера с утра до ночи.
– Что он намерен мне предъявить?
– Все и ничего. От поддержки герцога Орлеанского до попытки спасти Бриссо и королеву.
– Ничего нового, – сказал Дантон. – И что вы посоветуете?
– На прошлой неделе я сказал бы, вставайте и деритесь. Но теперь я скажу: спасайте свою шкуру. Удирайте, пока есть возможность.
– Камиль?
Камиль с несчастным видом поднял глаза:
– Мы встретились как друзья. Он был очень мил. Сказать по правде, он выпил лишнего. С ним такое случается, когда он пытается заглушить внутренние голоса, если это не прозвучит слишком странно. Я спросил его: почему вы не говорите о Дантоне? Он коснулся рукой лба и ответил, потому что он
– За границу? Нет. Я уже уезжал в Англию в девяносто первом, а вы стояли и бранили меня в саду в Фонтене. – Он покачал головой. – Здесь мой народ. И здесь я останусь. Нельзя унести родину на подошвах сапог.
Ветер завывал и грохотал в дымоходах, собачий лай несся от фермы к ферме.
– Вы разговаривали с потомками, – пробормотал Камиль. – Кажется, вы и сейчас с ними разговариваете.
Дождь сменился серой проникающей моросью, которая пропитывала дома и поля.
На парижских улицах качаются зажженные фонари, свет пробивается сквозь воду, рассеянный, смазанный. Сен-Жюст сидит у чадящего камина при жидком свете. Спартанец он или нет? А спартанцы не приемлют домашний уют. Он начинает свой доклад, свой список обвинений. Если бы Робеспьер увидел сейчас его доклад, то разорвал бы в клочки, но пройдет несколько дней, и доклад ему пригодится.
Иногда Сен-Жюст перестает писать и украдкой оглядывается через плечо. Он чувствует, как кто-то вошел в комнату за его спиной, но, когда решается повернуть голову, комната пуста. Это моя судьба, думает он, зарождается в тенях, что отбрасывают предметы. Это ангел-хранитель из моего детства. Это Камиль Демулен заглядывает мне через плечо и смеется над моими грамматическими ошибками. На мгновение он перестает писать. У живых не бывает призраков. Он берет себя в руки и склоняется над столом.
Скрипит перо. Странные символы рассекают бумагу. У него очень мелкий почерк. На странице помещается много слов.
Кур-дю-Коммерс, тридцать первое марта, или десятое жерминаля.
– Марат? – Темный узел придвинулся, совсем немного. – Простите. – Дантон поднес руку к голове. – Кажется, я сморозил глупость.
Он сел в кресло, не в силах отвести глаз от человеческого ошметка, именуемого гражданкой Альбертиной. На ней были траурные одежды, какие-то платки и шали, не имеющие отношения ни к одной эпохе или стилю в истории. Она говорила с заграничным акцентом, но акцентом той страны, что не найти на картах.
– Отчасти ты прав. – Альбертина подняла скелетообразную руку и сунула под шаль, где должно биться сердце. – Я ношу моего брата здесь. Теперь мы стали неразлучны.
На несколько секунд он утратил дар речи.
– Чему обязан? – вымолвил он наконец.
– Мы не приходим по обязанности. – Сухой голос: кость терлась о кость. На миг она замолчала, словно прислушивалась. – Нанеси удар прямо сейчас.
– При всем уважении…
– Он сейчас в Конвенте. Робеспьер.
– Довольно меня преследовать. – Он вскочил и на ощупь прошелся по комнате. Суеверный страх охватил его от собственных слов. – Я не хочу его крови на своих руках.
– Либо твоя, либо его. Ты должен пойти в Конвент, Дантон. Должен увидеть, как патриоты ходят и разговаривают. Должен оценить его настрой и подготовиться к сражению.
– Хорошо, я пойду. Если тебя это успокоит. Но я думаю, ты ошибаешься, гражданка, ни Робеспьер, никто другой из комитета не осмелится против меня выступить.
– Говоришь, не осмелится? – Насмешка. Альбертина приблизилась, вскинула желтое губастое лицо. – Ты ведь меня знаешь? – спросила она. – Скажи, гражданин, мы когда-нибудь ошибались?
Улица Оноре.
– Вы впустую тратите мое время, – сказал Робеспьер. – Я сообщил вам о своих намерениях до заседания Конвента. Бумаги на Эро и Фабра у прокурора. Можете выписать ордера на арест депутатов Филиппо и Лакруа. Но это все.
Голос Сен-Жюста сотряс маленькую комнату. Его кулак обрушился на стол.
– Оставите Дантона на свободе, и завтра сами окажетесь за решеткой! Не пройдет и недели, как ваша голова слетит с плеч.
– В этом нет нужды. Успокойтесь. Я знаю Дантона. Он всегда был осторожным человеком, который привык взвешивать ситуацию. Он не станет действовать необдуманно, если его не вынудить. Дантон должен знать, что мы собираем доказательства. Не сомневаюсь, он станет все отрицать.
