Сила… а ведь она права! Нет более подходящего слова, чем это грязное и ловкое словцо, чтобы описать то, что незримо витало между ними. То, чего бы хотели они оба. Не просто целоваться и ласкать друг друга, как совсем недавно, а трахать с голодной жадностью обездоленных сердец, бросающих вызов одиночеству. Упиваясь запретной страстью обладания. Вот он, главный их соблазн, скрытый за видимой добродетелью ласково-невинных прикосновений и нежных поцелуев! Вот он, вулкан, дремлющий подо льдом! Вот она, истина, которая была известна им обоим, но ни один не решался озвучить ее!
Любовь без страсти — страсти, отрицаемой джедаями — ничего не стоит; и если подумать, то кому, чему, как не девственности знать это?
Фамильная кривая улыбочка вспыхнула на лице Бена. Он подумал: а эта девица в самом деле не так уж проста!
Рей нахмурила брови.
— Я знаю, что не смогу всю оставшуюся жизнь лгать самой себе.
— Ты уже лжешь себе, — заметил Бен. — Все, что ты сказала, имеет и обратный смысл. Разве стремление избежать соблазна не означает, что соблазн все же есть? Разве то, как настойчиво ты отказывается быть рядом со мной, не значит, что ты этого хочешь?
— Даже если так, — Рей с выражением задетого упрямства прикусила губу, — я не изменю своего мнения.
— Не сомневаюсь! Вот оно, лицемерие джедаев: пусть лучше мы оба будем страдать…
— Куда хуже страдать, зная, что средство, необходимое, чтобы прекратить мучения, находится прямо тут, рядом с тобой. Ведь ты не можешь обещать мне, что будешь до конца дней довольствоваться одной целомудренной любовью, которая пристала наставнику и его ученице?
К чему лишние слова? Даже если бы Бен сейчас со всей искренностью обещал ей, что будет держать себя в руках, Рей не поверила бы ему ни на минуту. Более того, он и сам вряд ли поверил бы.
Юноша так и не ответил — по причине, которую озвучил еще в самом начале их знакомства: ему хотелось быть честным с нею.
— Однако пока тебе все равно не о чем беспокоиться, — выдавил он саркастически. — Я — калека. Ты легко одолела меня, пока я еще был здоров, а теперь тем более.
— Сила вновь проснулась в тебе, — мягко напомнила Рей. — Ты выздоравливаешь.
— Это все благодаря тебе! — пылко воскликнул Бен. — И твоей исцеляющей песне. Рядом с тобой мои силы восстанавливаются быстрее. Ты отдала мне все, что могла: свое время, свою энергию, свою заботу. И если мне когда-нибудь суждено встать на ноги, то исключительно твоими стараниями.
Рей почувствовала, что у нее холодеют руки. Его хвалебные слова затронули в ней чувство вины. Он считал ее своей спасительницей, ведомой исключительно добротой и благородством. А на самом деле первое, чего она хотела — всего-навсего возвратить ему долг. По крайней мере, поначалу все было именно так.
«… ты можешь убить его…»
— Ты ошибаешься, — сказала она, не скрывая скорби в голосе.
Пора была ему услышать правду, раз уж наступил час откровенности. Пусть знает, что он полюбил. И если после ее признания он отшатнется от нее, если скажет, что больше видеть ее не желает — это будет лучшим итогом для них обоих.
— Подумай, Бен, разве не странно, что Сила, дремавшая во мне почти двадцать лет, внезапно пробудилась — и пробудилась именно тогда, когда ты был рядом. Не удивительно ли, что я использовала твои приемы — человека, который годами учился владению Силой, хотя меня саму этому никто не обучал.
Услыхав ее темные намеки и ее странный глухой голос, Бен напрягся.
— К чему ты клонишь? — спросил он. И, не дав ей ответить, прибавил: — Я думал об этом. Бывают случаи, когда Пробуждение случается в минуту опасности вместе с приливом адреналина…
Рей слегка кивнула.
— Люк Скайуокер тоже говорил об этом. Возможно, что все именно так и было. Но есть еще кое-что, о чем ты должен знать. Странно, что ты не почувствовал этого сразу…
Бен неожиданно перебил ее:
— Тогда, на «Старкиллере» я не чувствовал ничего, кроме горя и страха, стеной отделивших меня от всего и ото всех. Остальное происходило, словно в тумане.
— Все дело в том, — продолжала девушка, — что ты начал слабеть в то же самое время, когда со мною случилось Пробуждение.
Пару мгновений она наблюдала, как растерянная улыбка непонимания на его бледном, пронзительном лице неотвратимо сменяется выражением, таящим в себе ужас осознания. Должно быть, в эти мгновения он вспомнил во всех подробностях свои испуг и смятение — когда вместо того, чтобы поддаться ему, как другие пленники, какая-то малолетняя навозница неожиданно сама проникла в его мысли. Вспомнил тот сверхъестественный ее напор во время дуэли в заснеженном лесу. Напор, которому он — открытый, не сосредоточенный, сгорающий в огне собственной ярости — не смог противостоять.
— Ты… — начал он и тут же запнулся, задохнувшись от волнения. — Ты… ты…
Странно, в его голосе не слышалось злобы — только удивление.
