Хотя подобные мысли носились в воздухе, руководство было разгневано речью Олега Борисовича, и тот, кляня себя за честность, чуть было не поторопился с отставкой. Он начал подумывать о том, чтобы прикинуться обиженным властью и уволиться из органов с шумом и скандалом, но интуиция подсказывала ему, что в перспективе он проиграет.
«КГБ ещё вернётся, – размышлял он, – не через пять лет, так через десять. И тогда они вспомнят предателей. Даже не со зла вспомнят, чего уж там, дело житейское, а для бодрости».
В результате Лаков остался на службе, но на работу махнул рукой и спускал по инстанциям такие дикие приказы, что все только диву давались. Он думал, что большого вреда от его безобразий уже не будет. По-своему он, можно сказать, вёл себя честно, давая понять тем из своих подчинённых, кто ещё мог соображать, что всё катится к чёртовой бабушке.
Среди дурацких поручений, доставшихся старшему лейтенанту Конькову, было, например, такое. Несколько рабочих завода электрических агрегатов, у которых от увлечения политикой и всяческих слухов поехала крыша, написали коллективное письмо, и не куда-нибудь, а в Центральное разведывательное управление Соединённых Штатов Америки и, нимало не сомневаясь, отнесли его на почту. Самая интересная часть письма содержала следующее: «…Говорят, вы нас тайно завоевали и теперь управляете нами. Понимаем, что у вас, конечно, сейчас много хлопот – и своей страной управлять, да ещё нашей. Неловко вас беспокоить, но как быть с подлецом Аннушкиным, который ворует станки и превращает завод в свой личный кооператив? Этот самый Аннушкин ругает Америку и изгыдил у нас на заводе последнюю демократию…»
– Что такое «изгыдил»? Почему я должен заниматься такой чепухой? – ошалело спрашивал себя старший лейтенант Коньков, перечитывая письмо. Ему хотелось его разорвать, но, подчиняясь приказу генерала Лакова, пришлось ехать на завод и проводить там разъяснительную беседу. Написавших письмо в большинстве своём хмурых мужиков собрали вместе и заставили каяться. На Конькова, который расхаживал перед ними и строго объяснял, что Советский Союз никто не завоёвывал, они глядели с подозрением и, похоже, ему не верили.
Потом Конькову поручили завербовать кого-нибудь в клубе «Шалом и здравствуйте!» с тем, чтобы завести парочку новых агентов в Израиле. И это несмотря на то, что вербовка агентов для работы за границей вообще не относилась к компетенции его отдела.
Не желая отправляться в клуб самому, Коньков отправил туда Вову Понятых.
Понятых было приказано разыскать Сашу Перельштейна и передать ему запечатанный конверт с компрометирующими его фотографиями.
Когда Вова пришёл в клуб, он поразился царящему там беспорядку. Коридор был заставлен свёртками, вёдрами и банками с краской. Маляр в сделанной из газеты пилотке, насвистывая, красил дверь. Увидев Понятых, он ему подмигнул. Трое мужчин, стоявших в сторонке, приглушёнными голосами обсуждали что-то, наклоняясь друг к другу и зыркая глазами по сторонам.
– Где Перельштейна найти? – спросил их Вова.
Один из мужчин оглядел его сверху донизу и сказал, ещё больше понизив голос:
– Слушай, зачем тебе Перельштейн? У меня есть вагон с сахаром.
– Мне одного вагона мало, – пошутил Вова.
– Но у меня только один, – огорчённо сказал мужчина.
Вова усмехнулся, собираясь уходить.
Мужчина крикнул ему вдогонку:
– Послушай, это кубинский сахар!
Но Вова, махнув рукой, пошёл дальше по коридору.
Прямо на потрескавшемся кафельном полу были разложены куски ватмана, на которых рыжая веснушчатая девушка рисовала множество шестиугольных звёздочек.
– Где тут у вас Перельштейн преподаёт? – спросил её Вова.
– Шама, – девушка махнула в сторону аудитории в глубине коридора.
Он тихонько вошёл и уселся на задней парте, разглядывая Сашу Перельштейна, фотографию которого ему показали утром.
Саша успел немного поправиться, и его восторженный прежде взгляд начал приобретать солидное благообразие. Он теперь пользовался авторитетом в клубе, считался специалистом по семейным делам, и даже серьёзные люди с ним консультировались.
Саша зачитывал легендарную историю об известном раве Майере Борисоглебском – основателе династии раввинов, из которой происходил Зяблик-Школьник.
– …Бедный человек пришёл к нему и сказал: «Ребе, у меня умерла последняя курица, и я не знаю, как справлять Пасху». Ребе ответил: «Закопай курицу в огороде». Перед Пасхой курица ожила, пришла к бедному человеку, и его семья сделала себе праздничный ужин. Тогда бедный человек опять закопал её кости в огороде. На следующий вечер курица снова ожила и постучала клювом в дом бедного человека. Повторялось так все пасхальные дни. Когда пасхальные дни окончились, курица перестала оживать. И рав Майер Борисоглебский сказал на это: «Удивимся не тому, что курица оживала, а тому, что грехи нашего поколения столь велики, что она перестала оживать…»
Вове эта история показалась забавной. Курица-зомби, стучащая клювом в дверь, напомнила ему об уменьшенной статуе Командора.
Когда занятие окончилось, он подошёл к Саше.
