– Вы ко мне? – важно спросил Саша, хотя было совершенно понятно, что Вова пришёл именно к нему.
– Вот, просили передать, – сказал Вова, положив на стол запечатанный конверт.
Саша повертел конверт в руках.
– Что это у нас? – спросил он.
Вова хмыкнул.
– Это у нас конверт. Откройте, когда никого рядом не будет, – посоветовал он.
Выполнив поручение, он вышел на улицу.
У входа в клуб собрался небольшой стихийный митинг.
– Бог в помощь, братья и сёстры! – обратился к толпе молодой человек с пушистой бородкой, делая поясной поклон. – Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.
– Святого, – поправили молодого человека из толпы.
– Святаго, – снисходительно улыбнулся молодой человек.
– Ты говори, сынок, говори, – поддержала его старушка.
«Это же Костик!» – удивился Вова.
И точно, перед ним собственной персоной стоял один из пары дифракторов, которых Константин Сергеевич использовал для полёта из Петькиной квартиры. Оба уличных охламона – Санёк и Костик – были перепрограммированы Константином Сергеевичем на трезвенность, патриотизм и любовь к отечественной литературе.
Теперь Костик выглядел опрятнее.
– По благости своей Бог посылает нам испытание, – окая, сообщил он. – Грядёт в дымах и пламени мировая ядерная война.
– Типун тебе на язык! – сказала старушка. – Я думала, ты что-то умное скажешь.
– Неужто убоимся? – баском вопросил Костик. – Неужто уклонимся от промыслительного научения? Да не будет! Война потребует от нас всех усилий наших.
Костик махнул рукой в сторону клуба «Шалом и здравствуйте!».
– Вот они – инженеры, деляги, врачи. У станка не работают, – сказал он. – С позволения сказать, интеллигенты. Полыхнёт на них гнев народный!
Понятых остановился послушать. Быть узнанным он не опасался, поскольку благодаря внушению Константина Сергеевича Костик не должен был помнить ничего из того, что с ним произошло в Петькиной квартире. Понятых огляделся в поисках Санька, но его не увидел.
– Клуб свой открыли, – сердился Костик. – Шалом и до свидания! Нечего им здесь делать. Хотя я лично, как православный христианин, к этому проклятому племени ненависти не испытываю, несмотря даже на все их богохульные мерзости.
– И я не испытываю, – поддержал Костика кто-то из толпы. – Могу их только презирать.
– Правильно, – согласился Костик. – Хватит кормить инородцев! Хватит нести цивилизацию во всякие бандустаны. Благодарности от них мы всё равно не дождёмся.
– Сынок, а Ельцин часом, не еврей? – спросили Костика.
– Русский он, – сказал Костик.
– Говорят, бабка у него еврейка, – сказал мужчина в коричневом плаще и с серебряными часами на цепочке.
– Думайте, что говорите! – рассердилась старушка. – Вы на его глаза посмотрите – он такой… добрый, умный. А улыбка у него какая… Хороший он! – закончила она и промокнула глаза платочком.
– А Горбачёв еврей? – спросил вполголоса пожилой мужчина.
– Меченый он, – шёпотом сказала старушка.
– Вы его родинку через весь лоб видели? – спросил кто-то.
– Чёртом он меченый. Подослан для развала страны, – сказала старушка и стала выбираться из толпы.
Понятых подумал, что стоило бы разобраться, кто организаторы этого собрания и чем сейчас занимаются бывшие дифракторы, но его вдруг охватила вялость. Ему ещё нужно добираться домой и писать донесение о том, как он передавал Перельштейну конверт с фотографиями.
Саша Перельштейн этим вечером оказался перед нравственной проблемой. После того как Понятых отдал ему конверт, Саша провёл последний урок, а потом отправился домой. Дома он вспомнил про конверт, открыл его и обнаружил несколько фотографий и записку, в которой ему предлагалось позвонить по указанному телефону.
На фотографиях был запечатлён он сам, уплетающий пельмени со свининой в компании своей первой и пока единственной любви Варечки Воробьёвой. Коварная Варечка поставила на стол распечатанную коробку пельменей, на которой была нарисована самодовольно улыбающаяся хрюшка. Саша и сам на этой фотографии самодовольно улыбался.
Он тогда лопал пельмени, рассказывая Варечке о своих успехах в клубе и о прочитанных им книгах, и вот теперь он разглядывал свою физиономию со стыдом и горечью. Весь мир мог увидеть несостоявшегося раввина Перельштейна, недостойного ученика знаменитого ребе Зяблика-Школьника, поедающего запретную свинину.
Саша никогда не мог понять, почему на мясных коробках изображают улыбающихся животных. Чему они улыбаются – тому, что их скоро сожрут?
А Варечка-то какова! Но тут же Саша одёрнул себя. Милая Варечка наверняка ничего не знала. Кто-то пробрался к ней в квартиру и незаметно сфотографировал Сашу из коридора. Она так уговаривала его покушать! Так извинялась, что у неё нет ничего кошерного, просила Сашу не обижать её и отведать что бог послал. Говорила: если Саша поест пельмени, он уважит её и она будет ещё лучше относиться к иудаизму.
Неужели Варечка? Нет, он не имеет права думать о ней плохо! Но ситуация сложилась постыдная.
