Те, кто издеваются над ним, ещё об этом пожалеют. И в первую очередь пожалеет подонок Хрусталёв. Как ни странно, Альберт Викторович злился больше на Хрусталёва, чем на Многожёна. Интересно, что подлец и предатель Многожён Шавкатович не участвовал в общих издевательствах, и Альберт Викторович полагал, что этот хитрец допускает, что он ещё может вернуться в силе.
Неделя закончилась появлением Наины Генриховны, вызвавшим фурор.
Она пришла в сумерки, во время вечерней поверки. Дурак-часовой потребовал у неё документы и был уничтожен вместе со своей вышкой. Наина Генриховна вошла, одним толчком вышибя металлические ворота. Сверкающая молодостью, красотой и силой, она шла по колеблющимся по плацу закатным бликам, мимо вытянувшихся в струнку солдат и глядела прямо перед собой.
Шарящие по ней глаза мужиков горели, как болотные огни. Трепещущий Литвинов подбежал было к ней с докладом, но она только бросила: «Позже», и Литвинов с облегчением испарился.
Ей приготовили просторные апартаменты, для чего проломили стену между кабинетами двух капитанов, которых Литвинов нарочно разжаловал, придравшись к какой-то ерунде. За одну ночь сложили камин. Григорий Илларионович лично наблюдал за тем, как расставляют мебель и украшают комнаты. Служебный сейф прикрыли занавеской. Окна задрапировали бархатными шторами. На стенах развесили картины. В углу поставили зеркальное трюмо, на которое Литвинов водрузил свою собственную фамильную бронзовую шкатулку. Предполагалось, что Наина Генриховна пожелает хранить в ней украшения. Хрустальную вазу заполнили конфетами, а на полках расставили фарфоровых кошек.
Григорий Илларионович Литвинов полагал, что бабы, бывшие в верхнем мире бездетными, млеют от кошечек и собачек. Женщин он не понимал и мыслил наивными штампами. Наина Генриховна никогда не желала иметь детей, а к живности была равнодушна. Но переубеждать Литвинова она не собиралась. Трюмо она закрыла, а шкатулку убрала в сейф.
Первую ночь она провела сидя, судорожно сжимая кулаки и мучаясь от приступов паники – последствия её необычного переживания. Видение тёмной планеты преследовало её, а Чёрное Солнце она ощущала теперь даже сквозь потолок.
«Небытия нет, – думала она. – Смерти нет. Есть вечная мука, которая будет меня ждать столько, сколько понадобится, – десять лет, сто, тысячу, миллиард лет, а потом она всё равно возьмёт меня и уже никогда не закончится. Да, я мучила других, но ведь не настолько. Где же справедливость… Что это за слюнтяйство – думать о справедливости! Не будь слабачкой, а то разорвут… Да ведь и так разорвут…»
На следующее после возвращения Наины Генриховны утро Демидин проснулся раньше обычного. Вот уже несколько дней он не видел никого, кроме солдата, доставлявшего ему еду и переносившего его в уборную.
Ноги начинали его слушаться. Ему удалось спуститься с полки, и он сумел, опираясь на руки, медленно передвигаться по комнате.
На улице гремели и ругались. Демидин приблизился к окну. Под окном был плац – серое асфальтовое поле. На плацу стояло двое солдат: один – высокий и гордый, как царь обезьян, а второй низенький и чахлый, с вёдрами в руках. Высокий матерился, употребляя неизвестные Демидину слова:
– …Чё, лярву всосал?.. Сюда иди…
– Чё…
– Я тебе сказал, двадцать вёдер? Сказал?
– Да чё…
– Тебе жубец, поэл? Поэл?
Демидин был хорошо знаком с матом, когда-то даже написал статью о том, как нужно использовать ненормативную лексику во время допросов, но тут была россыпь неизвестных терминов. Было непонятно, что такое «лярва» и «жубец». Демидин, мог поклясться, что «лярва» – нечто связанное с подавленными запретами. Говоривший произносил это слово, словно демонстрируя свою дерзость и бесстрашие.
– Да я тебя как Скуратова! – коренастый замахнулся, и низенький, заслоняясь ведром, расплескал воду.
Демидин не знал подробностей того, что произошло со Скуратовым, но он слышал, как на него орал Григорий Илларионович. Громкость у полковничьего мегафона была такая, что стены тряслись. Понятно было, что Скуратова разжаловали и что в ближайшее время он не появится.
Дни после неудачного эксперимента на концерте Академического ансамбля песни и пляски Генерального штаба были похожи на затянувшийся бред. Безглазая ведьма, захолустный гарнизон, в котором он оказался, попытка Скуратова продать его Многожёну Шавкатовичу. Сам Скуратов с его необъяснимым умением взлетать над полом и более чем странным хвостом. Хорошо, забудем про хвост. Может быть, местный армейский обычай… Но почему его держат взаперти? Они даже матерятся не по-человечески…
В дверь постучали, и Демидин вздрогнул.
– Войдите, – сказал он волнуясь.
Вошёл невысокий и худощавый полковник. Он двигался молодой походкой, будто на пружинках. С загорелого морщинистого лица на Демидина колко смотрели светло-голубые глаза. Под тараканьими усами, как самородок в шахте, сверкал золотой зуб.
