– В другой раз об этом поговорим, – сказал он, помолчав. – А пока запомни, что на Земле созревают события, которых мы давно ждали. И что тогда будет с вами?
– Что? – переспросила Нина Генриховна и вдруг поняла.
– Правильно. Когда Земля станет Уром, ваша курортная жизнь закончится.
Наина Генриховна кусала губы.
– Доставай корм или становись кормом, – сказал Димитрий Димитриевич. – Между прочим, твой Многожён вовремя пристроился.
В сумерках, стараясь не попадаться никому на глаза, Альберт Викторович Скуратов крался в сторону свинарника. Издевательства над ним прекратились и бояться вроде было нечего, но привычка к осторожности у него сохранилась.
Многожён Шавкатович становился всё капризнее и заносчивее. Хотя он был простым практикантом и теоретически любой офицер имел право дать ему сапогом под зад, после того, что случилось, его стали далеко обходить стороной. Наина Генриховна держалась с ним предупредительно, хотя и морщила нос, и Литвинов, щурясь на него сквозь мокрый от одеколона платок, тоже строил приветливую рожу.
Но один лишь Скуратов общался с Многожёном Шавкатовичем добровольно. Альберт Викторович из кожи вон лез, чтобы стать ему необходимым и так приучить Многожёна к себе, чтобы остаться с ним и тогда, когда он пойдёт в гору. А пока он таскал для него из кухни кашу, супы и мясо.
Многожён Шавкатович лежал на тёплой крыше, обозревая окрестности, и заметил Скуратова издалека. Когда тот подошёл ближе, Многожён Шавкатович принялся стонать. Ему хотелось, чтобы Скуратов чувствовал себя виноватым. Скуратов, понимая это, делал сочувственное лицо. Он поднялся по приставной лестнице на крышу и со смиренным видом положил перед Многожёном банку с водой и миску с костями.
Многожён Шавкатович устроил себе нечто вроде гнезда из пёстрых одеял, в котором он расположился. Его часто тошнило, и его кожа стала похожа на мокрую газетную бумагу. Тело у него всё больше распухало и покрывалось волдырями. Вдобавок его мучила жажда. При этом у него обострился слух и иногда случались проблески новой интуиции, нечто вроде неясных предвидений близкого будущего или образов чужих мыслей. Временами его сознание проваливалось в глухую черноту, из которой он возвращался с обрывками новых знаний и усилившейся подозрительностью к окружающим.
Его любовь к себе обострилась, преобразовавшись в сложное чувство, доходящее до пылкого благоговения. Он и жалел себя, и сердился на себя за то, как много внимания и нежности он недодал себе в прошлом.
В то же время в нём росла неприязнь ко всему, что ему не служило. Несмотря на силу, с которой он теперь презирал окружающих, его ранило, когда он видел, что он кому-то отвратителен. Он дерзил Наине Генриховне и Скуратову и как-то подманил и избил солдата, который не смел сопротивляться и только кряхтел, чем ещё больше злил Многожёна Шавкатовича. Солдат кряхтел от того, что было больно ему, в то время, когда сам Многожён Шавкатович страдал от невнимания окружающих.
Однажды, чтобы доставить себе удовольствие, Многожён Шавкатович прокрался к поцелуйному болоту, но, когда он вступил в него, даже лярвы бросились от него врассыпную. Несколько лярв издохло и всплыло на поверхность, и Многожён, веря в могучие способности своего желудка, решился попробовать их на вкус. Он притащил их в своё гнездо и припрятал, чтобы в нужный момент произвести впечатление на Скуратова.
– Как вы себя чувствуете, Многожён Шавкатович? – спросил Скуратов.
Многожён не ответил. Он морщил лоб и хмуро смотрел вдаль, делая вид, что погружён в глубокие размышления. Скуратов, понимая свою роль, осторожно приблизился к нему по громыхающим кровельным листам.
– Скоро дождик будет, Многожён Шавкатович, – сказал он. – Не промокнуть бы вам.
На гарнизон наползала туча. Многожён скосил распухшие глаза, делая вид, что только что заметил Скуратова.
– А, это ты, – сказал он.
– Я, Многожён Шавкатович, – кротко ответил Скуратов.
Многожён шумно напился из банки и принялся поедать принесённое Скуратовым. Закончив, он вытер рот и вытащил из-под своих одеял несколько крошечных трупиков.
– Что это? – в ужасе вздохнул Скуратов, глядя на издохших лярв.
Лярвы походили на мёртвых клоунов с бледными грустными личиками.
Многожён, не отвечая, сжевал пару на глазах у потрясённого Скуратова и швырнул ему одну.
– Ешь. Кисленькие, – сказал он.
– Не могу я их есть, Многожён Шавкатович, – испуганно замотал головой Скуратов. – Где уж нам. Не можем мы.
– Что, кишки тонкие? – хохотнул Многожён Шавкатович, гордо гладя себя по животу.
Пошёл дождь. Мутные капли затекали Скуратову за шиворот, падали на бараки, плац, хозяйственные помещения, текли по крыше свинарника. Но вокруг Многожёна всё было сухо, словно законы природы не решались его беспокоить, и он сидел надменный и невозмутимый, как богдыхан.
«Не зря я на него поставил», – восхищённо подумал Скуратов.
Многожён Шавкатович ткнул толстым указательным пальцем в сторону главного корпуса.
– Скажи ей, – загромыхал он Скуратову, – пускай утром придёт. Поговорить надо.
