- Полина наверняка выведет Ленку в кишлак и подойдет там к какой-нибудь доброй женщине... Они сами выберутся и приведут сюда людей...
- Во-первых, странно, что она ушла, ничего тебе не сказав, - возразил мой оппонент. - Этого никак не объяснить, по крайней мере, положительно. Во-вторых, большинство людей Худосокова, насколько тебе известно, как раз таки из ближайшего кишлака. Он, без сомнения, там всех купил - одни ему служат непосредственно, другие хлеб пекут, третьим - чабанам, например, наверняка обещана награда в целых сто рублей за любые сведения о появлении в округе чужаков...
- Так что же делать?
- Не отчаиваться, все равно ничего не изменишь. И, трахни свою подругу. Другого случая у тебя может и не быть...
***
...Я не боялся за дочерей. "Полина умеет думать и умеет быть хитрой... - размышлял я, прижавшись щекой к Ольгиному предплечью. - Слава богу, я научил ее не сдаваться никому и ни чему и, главное - себе. Я выдумывал ей сказки, в которых герои выходили сухими из воды только потому, что верили в удачу... А сам всегда сдавал безнадежные партии... Сдавался и начинал новую...
Надоело. Все надоело. Надоело бороться с людьми, догонять их, убегать... Надоели эти "надо", "надо", "надо". О, Господи, ты знаешь, как прекрасно бороться не с людьми, с природой? Как прекрасно лазать по скалам кураж, вызов, нервное дрожание рук и ног, прекрасное чувство - "вот она, грань жизни и смерти!" Простая трещина в скале, заросшей безжизненным лишайником... Дотянешься до нее пальцами - и ты бог, ты заберешься на самый верх, ляжешь там и будешь, счастливый, смотреть в голубое небо. А лавина? Попав в нее и не сдохнув сразу, ты понимаешь, что выиграл, и осталось сделать всего лишь несколько правильных ходов, и этот снежный зверь ляжет под тебя холодным мертвенно-бледным трупом... И ты наступишь на него все еще дрожащими от страха ногами. А просто идти по раскаленной пустыне хотя бы семьдесят километров? Не жара, не жажда, не пот, заливающий глаза, не гнетут тебя так, как твоя воля... Воля по каплям покидающая тебя... И ты знаешь, что, может быть, там, за тем барханам, она испарится вся, и ты с облегчением скажешь себе: "Все... Я пришел..." И там, за тем самым барханом, она испаряется вся, и ты с огорчением понимаешь, что не воля, эта выдуманная вещь, движет твоими ногами, а что-то другое... Может быть, просто привычка идти... Ты усмехаешься, ты понимаешь, что эти усталые ноги будут идти, даже если сознание покинет тебя... Да, они будут капризничать, филонить, подламываться, они будут болеть и кровоточить, но все равно будут идти...
А среди людей плохо... Люди - это не твоя полевая партия, не друзья, с которыми ты много лет подряд дышал в рваных палатках одним воздухом. Люди это связи, амбиции, предрассудки, стартовая позиция, неприязнь, должность. Люди не любят правды, они врут себе и детям... Люди любят похожих и любят быть похожими. Они выдают себя за кого угодно, но только не за себя... Они не хотят узнать себя.
Узнать себя страшно... Узнать, что в тебе столько же от совершенства, от Бога, сколько в огурце сухого остатка. Один хруст, немного вкуса и вода, много воды... И еще люди - приборы из плоти, они всю жизнь, изо дня в день могут заворачивать сосиски, выглядеть, ставить штампы, поднимать производительность и вколачивать гвозди... Бессознательно они презирают себя и потому выдумывают совершенных и всемогущих богов и рождают безжалостных убийц... Худосокова...
Шорох прервал мои мысли, я потянулся, сел, обернулся к Ольге и увидел, что рядом с ней сидит Шварцнеггер с пистолетом в руке и смотрит на меня как на рулон дешевой туалетной бумаги.
5. Опять крааль. - Супербизон идет по следу. - Засада. - Кырк-Шайтан,
Сильвер и сбоку бантик.
- Где остальные? - спросил Шварцнеггер бесстрастным голосом автоответчика.
- Не знаю... - ответил я упавшим голосом. - Я проснулся - детей не было. Ушли, наверное, в пещеру...
- Не в трещину?
- Полина не пролезла бы...
Шварцнеггер подошел к трещине и, настороженно оглянувшись на меня, попытался просунуть в нее голову. Она, к моему глубокому неудовлетворению не пролезла (в воображении я видел, как молочу его, застрявшего, ногами). Следов Леночки, к счастью, он видеть не мог - солнце расположилось так, что слепило ему глаза.
- Кровь? - спросил Шварцнеггер, заметив бурые потеки.
- Это либо Баламут, либо Бельмондо пытались просунуть свои глупые головы... Ну, как ты сейчас пытался...
- Они, что выздоровели?
- Если бы выздоровели, не совали бы...
- Про них тоже ничего не знаешь? - спросил с холодной ухмылкой, пристально заглядывая мне в глаза.
- Откуда? Они раньше нас в бреду смылись... Я по крови только понял, что они сюда заглядывали... Разве здоровый человек...
- Бери бабу, пойдем, - не дал сказать Шварцнеггер. - Она за мной, ты за ней. Если что, убью обоих. Ферштейн?
- А на фиг идти?
- Хозяин приказал к обеду доставить.
- К обеду? Что же ты раньше не говорил, что к обеду? Мы бы давно уже в штольне были...
- Много говоришь. Пошли.
- А можно мне по большому? Я недолго?
- Если долго, досирать в штаны будешь...
