Это была огромная, грубая, неотесанная масса, от общего потенциала которой он использовал меньше двух процентов. И чтобы повысить это значение ему нужны были не иначе, нежели обычные, спокойные тренировки.
Да, говорят, что ни один адепт не сможет прогрессировать, если будет вечно сидеть “взаперти” и лишь тренироваться. Только сражения и ситуации, когда от твоего умения зависит твоя жизнь и жизни других
Но вот в случае с Хаджаром все обстояло с точностью наоборот.
За три десятилетия странствий (не считая времени в образе уродца) он только и делал что сражался, лишь урывками выделяя момент для тренировок, Хаджар только и делал, что сражался за свою жизнь.
Но во всем должна быть золотая середина, баланс и равновесие. И теперь пришло время расплачиваться за подобный образ жизни.
Хаджару требовались тренировки.
Длительные, вдумчивые и глубокие.
— Рассчитай продолжительно, — сплевывая вязкую слюну на снег, приказал Хаджар.
[
Вот так вот… почти полвека только для того, чтобы использовать четверть от общего объема своих возможностей. И это с учетом, что тренировочный режим нейросети предоставлял воистину пугающие возможности.
Без них, Хаджар бы потратил, наверное… веков семь, а то и восемь, но то же освоение четверти собственной силы.
— Ты слишком пытаешься все контролировать, — вдруг прозвучал кряхтящий голос.
Рядом с Хаджаром, опираясь на деревянные костыли, стоял Чин’Аме. За несколько дней пути, дракон-волшебник смог восстановиться достаточно, чтобы во время привалов (которые требовались исключительно ему и Анетт. При этом Хаджар подозревал, что если бы не Анетт, то никто не согласился бы останавливаться ради незнакомого старика) выходить из дилижанса. Пусть и при помощи костылей.
— Я не являюсь учеником павильона Волшебного Рассвета, мудрец Чин’Аме, — склонил голову Хаджар. — И, в будущем, им не стану.
Дракон посмотрел на него тяжелым взглядом, но Хаджар не испугался и не отвел своих.
— Ты прямолинеен, — с легким раздражением произнес дракон. Приставив костыли к дереву, он скинул с плеч одну из шкур и, уложив их на снег, спиной по дереву буквально стек на самодельный лежак. — Совсем как твой предок.
— Вы знали Травеса?
— Не так, чтобы близко, но знал… его многие знали. И еще большие узнали, когда он явился к городу с требование битвы с Императором.
Хаджар замолчал. Он питал странные чувства к Травесу. Сперва это был просто дракон, с которым они заключили сделку. Затем его Учитель. Потом — потом… все сложно.
Наверное, Хаджар относился к нему как к дедушке, которого никогда не имел.
— Попытайся освободить свой разум…
— Но я не…
— Я не учу тебя тайнам и секретам Волшебного Рассвета, юный Хаджар, — перебил Чин’Аме. — я даю тебе дружеский совет. Имею я право хотя бы на это?
Хаджар едва было не ответил, что тяжело заводит друзей и не считает это слово тем, которым можно с легкостью разбрасываться, но не стал. В данном случае это было бы крайней степенью неуважения.
— Освободи разум, — повторил Чин’Аме. — ты пытаешься подчинить себе ветер, но это неправильно. Когда муж узнает имя жены, то не становиться её полноправным владельцем. И, если пытается стать таковым, то… что же — дуракам не запретишь рождаться, но, благо, они смерти. Зачастую — очень быстро смертны.
Хаджар кивнул.
Он задышал ровнее, вновь закрыл глаза и попытался действительно освободить разум от всех ограничивающих мыслей. Сделать это, учитывая десятки лет глубоких медитация, было не так уж и сложно.
Но проблема пришла откуда не звали.
Когда, различив в звуках изменчивое имя своего верного друга, Хаджар произнес его, то ему показалось, будто к нему, стремглав, мчится все ночное небо с всем его сияющим великолепием падающих звезд, галактик и планет.
Хаджар Дархан не был из пугливых. В этом мире существовало мало того, что действительно могло его напугать. Но видят Вечерние Звезды и Высокое Небо, то, что он ощутил, заставило его открыть глаза, отозвать имя ветра и вжаться спиной в дерево.
— Дыши, Хаджар Дархан, — произнес Чин’Аме. — чтобы не происходило в этой жизни, главное — не забывай дышать.
Простой совет, в котором, когда-то, Хаджар бы не заметил ни толики мудрости, но сейчас… сейчас он понимал, какой глубокий смысл таился в этих, казалось бы, элементарных словах.
— Что… это… было? — с трудом произнес он.
