— Я хотел сказать, что никогда бы не оставил султана, — попытался он спасти ситуацию. Но прозвучало это едва ли не так же глупо и самонадеянно, как и прошлое его громкое заявление. Его коробило от невозможности передать свои чувства: он не был ни поэтом, ни оратором. При всей начитанности, он был неумел в риторике, и едва ли мог надеяться быть понятым правильно. Он даже не был уверен, что сам понимает себя. Был ли его порыв продиктован сочувствием, или чем-то совершенно другим? Действительно ли стихи, написанные Мехмедом, значили для него так много?
Что, если всё это было просто игрой?
Однако почему-то он не верил этому.
Все предупреждали его о том, что Мехмеда следовало опасаться, однако сейчас в этом саду перед ним был вовсе не султан, известный своими интригами и непредсказуемым нравом. Вероятно, Мехмед был не лучшим человеком, однако в эти мгновения он был ближе Раду, чем кто-либо.
Разве не Раду точно так же лежал на траве в этом же саду в ночь их первой встречи, раздумывая о том, как поскорее покончить со своим пленом?
Мысль о том, что Мехмед, вероятно, сам не знал, зачем так себя вёл, почти в точности поворяя ту ночь, заставила сердце Раду сжаться сильней. Меньше всего он думал о том, какими последствиями может обернуться для него этот безрассудный порыв. Когда же разум наконец угнался за чувствами, Раду более не знал, что натворил. Сердце его обрывалось в предчувствии беды.
Мехмед продолжал молчаливо изучать его, однако взгляд более не ощущался сколько-либо жадным. Скорее, он словно пытался разглядеть в Раду некий ответ на свой неозвученный вопрос.
— Это невозможно для нас, — наконец, сказал он, отступая на шаг назад. Глаза его всё ещё упирались в лицо принца, но в них была лишь холодная решимость. — Есть обязательства, которые никто из нас не волен нарушить. Поверь, тебе это и не нужно.
— Не нужно?.. — Раду нахмурился, силясь понять, о чём говорит этот человек. Разве не Мехмед писал, как тягостно ждал его, и как жаждало его сердце любви?..
— Вот именно. Ты совсем молод, Раду, и едва ли твои чувства ко мне глубоки… если вообще есть.
— Султан старше меня всего на шесть лет, и судит о моих чувствах?.. — выпалил Раду, и лишь затем осознал, насколько его слова были оскорбительными. Он побледнел.
Мехмед вздохнул, печально качая головой. Однако то, с какой силой он продолжал удерживать плащ, сжимая его полы до хруста суставов, говорило вовсе не о расслабленности. По какой-то причине то, что он говорил, и чувства на его лице совершенно не вязались с тем, как напряжено было его тело. Что именно в себе Мехмед пытался так отчаянно сдержать?
Раду ужасало, насколько странным и непоследовательным был султан. Казалось, чем больше он узнаёт его, тем больше становится понятно, насколько же мало кто-либо знает Мехмеда. Неудивительно, что он сам с трудом поверил, что Мехмед написал ему те любовные газели.
Он понятия не имел, о чём сейчас думал этот человек: неужели действительно пытался удержать дистанцию? Было ли это его попыткой оградить Раду от самого себя?
— Я хотел бы стать вам другом, — решился Раду на полуправду, прекрасно осознавая, насколько глупо его заявление в свете прошлых признаний. — Ничего иного я и не имел в виду.
Мехмед кивнул, принимая его ответ. Во взгляде его промелькнуло облегчение, однако то, как побелели от напряжения судорожно сжатые пальцы, говорило совсем об обратном.
— Я буду только рад такому замечательному другу, как юный принц, — он улыбнулся уголками губ. — И более никаких стихов.
Раду неуверенно улыбнулся в ответ. Почему-то ему показалось, что последнюю фразу Мехмед сказал самому себе, словно пытаясь убедить самого себя в том, что Раду для него друг, и воспринимать его следует соответственно.
Во дворец Эдирне они возвращались уже вместе, и, несмотря на определённую неловкость, лёд между ними стремительно таял по мере того, как сердца их становились всё мягче.
***
…Спустя полгода Раду отправился в Константинополь, который к тому моменту постепенно отстраивался и оживал по мере того, как бежавшие в спешке христиане и иудеи возвращались. Официальная причина этой поездки была политической, однако принц не мог не думать о том, что он впервые за долгое время мог свободно покидать Эдирне, притом никто более его не удерживал на одном месте. Казалось, стены его золотой клетки наконец рухнули, и он оказался свободен путешествовать. Мехмед теперь часто просил его помощи в дипломатических переговорах, и даже приглашал его на официальные приёмы. Всё чаще Раду становился единственным человеком, которого Мехмед брал с собой. Разумеется, оба они помнили о случае отравления, а потому никто из них не путешествовал без охраны — но присутствие янычар было разумной платой за то, чтобы обрести наконец свободу. Раду за все эти годы так и не стал своим ни среди вельмож, ни среди воинов — однако теперь ему не было до того дела. Султан Мехмед считал его близким другом, и ему этого оказалось достаточно, чтобы впервые за долгое время быть счастливым.