Пока седлали коня, камердинер вынес мне завтрак на крыльцо. Светило солнце, небо было голубым и глубоким, его краски искрились на серебряной ложечке и яичной подставке. Природа! Почему ты не скорбишь вместе со мной? Почему не плачешь и не завываешь ураганом, почему я завтракаю и люди занимаются своими делами, почему мальчишки плескаются и смеются на озере? Бесполезные вопросы и стенания. Я встал и подошел к обрыву.
Внизу на берегу два сильных мужика средних лет обмывали тело пасечника озерной водой и надевали праздничную рубаху и порты. После, подняв его по лестнице на луг, уселись поодаль и смотрели на столяра, калякали, пока снимал тот мерки для гроба.
– Этот хороший работник, гроб сделает – залюбуешься, удобный, сухой.
– Да что говоришь! Вот кады бабку Пилиху хоронили, так он как есть и развалился, как гвоздь-то первый в крышку вбивали. Как есть по досточкам.
– Ты чего мелешь! Знаю случай. Тот Иванов гроб был!
– Разве ж? А я все на этого поганца злился. Так мне тады лапу ушибло! Нил, а Нил!
Тут конюх привел моего коня, и, не откладывая важное дело, поехал я тотчас в храм, чтобы договориться о могиле и выносе. Поскакал, вдыхая чистый утренний воздух, а в липовой аллее, что посадил князь по берегу озера, обуяли меня тревожные мысли и воспоминания. Озеро это помнил я еще без лип, и все было запущено и приходило в упадок. И вот однажды в помещичий дом вернулся хозяин с беременной женой и маленькой Поленькой; вторая дочь, Грунечка, уже здесь родилась.
Первым, кому было прислано приглашение, был я, роды прошли хорошо, и все чувствовали себя счастливо. У нас с молодой барыней оказались схожие вкусы на некоторые мистические явления, так мы стали друзьями. Барин же, большой любитель жить далеко от столицы, боялся, что в этой глуши сознание молодой жены от скуки может исказиться. И много со мной по этому поводу советовался. Да… видно, оказался прав. Но не только в этом было дело. Она и сразу была немного необычная, за что мне и приглянулась. Другая бы не поехала из столицы в такую даль. А уж потом я ее тайно полюбил.
