— Ну я же еще не закончила. — Она снова поморщилась, когда повернулась осмотреть синяки. Лила согнула и разогнула пальцы, провела языком по запекшейся крови на разбитых губах. — Я поправлюсь. — Она принялась тянуть в разные стороны путы на запястьях, пока завязанная веревка не окрасилась кровью. — В конце концов я освобожусь от веревки, но с цепью на ноге будут проблемы.
Он посмотрел на открытое водное пространство, но больше не видел линию берега — только бескрайний океан.
— Я в тебе не сомневаюсь, Лила. Я знаю, на что ты способна.
— Ну конечно же не сомневаешься — я никогда не давала повода.
Теперь она была беспомощна, и Бэннон боялся, что норукайцы утащат ее на другой конец палубы и изнасилуют, хотя большинство налетчиков, кажется, предпочитало крепких норукаек, и их ночные любовные игрища на верхней палубе больше походили на драку. И все же он видел, как норукайцы насиловали трех ильдакарских пленниц, обращаясь с ними так жестоко, что две сошли с ума, а третья умерла — ее тело выкинули за борт. Они считали рабов «ходячим мясом». Лила была красивой женщиной со стройным хорошо сложенным телом. Он боялся того, что может случиться, и чувствовал болезненную неотвратимость.
В первую ночь в море ухмыляющийся молодой норукаец со свежими красными шрамами на лице схватил цепь Лилы, отстегнул от палубы, и потащил Морасит прочь. Она не кричала, а свернулась словно пружина и приготовилась.
— Оставь ее в покое! — Бэннон бросился за ней, насколько хватало цепи.
Норукаец засмеялся, но Бэннона больше ранило то, что Лила обернулась и грубо сказала:
— Молчи, мальчишка! Ты делаешь только хуже. Я сама справлюсь.
Она потянула за свою цепь, пытаясь вырвать ее у налетчика, но норукаец дернул за стальные звенья, чуть не вывихнув ей плечо.
После того как норукаец затащил ее в тень, отбрасываемую ящиками с украденными припасами, Бэннон напрягся, ожидая услышать ее голос. Он был уверен, что Лила бросит вызов насильнику, но она не сказала ни слова. Он слышал возню, рычание, а потом крик — но он принадлежал не Лиле.
Норукаец, шатаясь, выскочил из мрака. Пьяный от боли, он едва брел по палубе. Лила, держа свою цепь на весу, пошла к Бэннону. Несколько норукайцев выбежали, заслышав стоны товарища. Он прижимал ладони к промежности, и между его пальцев сочилась кровь. Разъяренные налетчики уставились на Лилу, но она вызывающе посмотрела на них, продемонстрировав кусок плоти на ладони:
— Я оторвала ему яйца, но на этом остановилась. Если кто-то другой попытается взять меня силой, я еще и заставлю его съесть собственную мошонку. — Она швырнула на палубу кровавый комок.
Несостоявшийся насильник захныкал, а затем рухнул в лужу крови. Норукайцы наступали на Лилу, готовые разорвать ее на части.
Бэннон надеялся, что длины его цепи хватит, чтобы сражаться. Лила твердо стояла на ногах, готовая умереть.
К ним подошел король Скорбь. Увидев извивающегося и стонущего мужчину на палубе, а также окровавленную мошонку рядом с ним, король захохотал. Через пару секунд другие норукайцы тоже разразились смехом.
— Бросьте это ничтожество за борт, — сказал Скорбь.
Они кинули в море стонущего налетчика, который был еще жив.
Лила вернулась на свое место рядом с Бэнноном. Рассерженные норукайцы некоторое время прожигали ее взглядами, а потом громогласно заявили, что на их вкус она слишком тощая.
На следующий день, когда несколько пленников были доведены до изнеможения в трюме, надсмотрщик при помощи криков, рычания и щелчков кнута выгнал их на палубу. Боско освободил Лилу и Бэннона от оков и приказал спускаться к скамьям. Надсмотрщик источал отвратительную вонь, и даже морской бриз не мог ее развеять.
В разгар знойного полудня Бэннон и Лила сидели рядом и тянули весла. Лила была другом, иногда любовницей, но никогда многословным собеседником. Пока они налегали на весла, Лила с ненавистью взирала на норукайцев, но в ее глазах виднелся расчетливый блеск.
Мелок пришел поболтать. Он боялся Лилы, но в то же время был очарован ею. Неуклюжим шепотом, перекрывавшим треск весел, он принялся секретничать с Бэнноном:
— Красивая леди. Опасная леди. — На его бледном лице был пурпурно-желтый след от ее удара. — Но для Мелка у нее нет любви. Не для меня. У меня никогда не будет любви.
— Разрежь мои путы, и я буду любить тебя, пока не разорву на мелкие кусочки, — прорычала Лила.
Мелок поспешно удрал и, бросив последний взгляд на Бэннона, поднялся по деревянной лестнице на верхнюю палубу.
— Тяни! — заорал надсмотрщик.
Корабли плыли на север от устья реки уже несколько дней. Скорбь расхаживал по палубе, а Мелок следовал за ним, словно щенок.
— Скоро мы будем в бастионе. — Король положил руку с обитыми железом костяшками на щуплое плечо шамана.
— Бастион! — вскрикнул Мелок. — Дом! — Он подбежал к Бэннону, наклонился и повторил: — Дом!
Лицо короля Скорбь потемнело, когда он повернулся к шаману.
— Я надеялся, что Ильдакар станет центром моей новой империи. Что пошло не так? Чего ты не предвидел? Мы должны были победить!
В блеклых глазах Мелка светилось что-то, граничащее с безумием.
