– Черт тебя побери, женщина, отпусти меня! – реву я. – Она не готова к такому врагу. У нее нет шанса выжить там. Нет надежды…
– О, этого действительно нет. – Мэйлин хихикает, и это темный, жестокий звук. – Надежды, в смысле. Она уже за гранью надежды, так же как и за гранью боли. Или любви. У нее осталась только судьба.
– Ты лжешь. – Это не может быть правдой. Я чувствовал в ней любовь. Я чувствовал ее в каждом прикосновении моих губ к ее коже, в той близости, что мы разделяли, в упоении и агонии. Она ощущала все это столь глубоко, что это потрясало саму ее душу. Не может быть, что этой женщины больше нет.
Но Мэйлин вскидывает на меня свой пристальный взгляд, ее золотые глаза вдруг становятся яркими и жесткими.
– С чего бы мне умирать за ложь?
– Ты еще не мертва.
– Нет. Жертва должна прожить как можно дольше, но…
Ее голос замолкает, когда урзулы внезапно взвиваются в своей песне, издавая импульс звука, пробивающегося сквозь каждое мое ощущение и роняющего меня на колени. Я вскрикиваю от боли и прижимаю руки к ушам. Звук все длится и длится, вибрирует у меня в костях, как будто хочет их разорвать и пылью рассеять по этому миру. Я боюсь, что это никогда не закончится, что я проведу остаток вечности, сокрушаемый этим страданием.
Но наконец все затихает. И я, повалившись на колени и задыхаясь, поворачиваюсь, чтобы снова взглянуть на ведьму. Ее лицо кошмарно, от него отлила вся кровь, оно обвисло от возраста, изрезано на куски. Но на один лишь миг я снова вижу ее: мою мать. Я вижу ее такой, какой запомнил: молодой, красивой, грустной. И решительной.
– Времени не осталось, – шепчет она. – Ей это нужно. Я не дрогну в самом конце.
Я понимаю, что она делает, за миг до того, как это происходит.
– Нет! – кричу я и бросаюсь вперед, чтобы помешать. Быть может, мне не дает это сделать ее ведьмовство, оно замедляет меня ровно настолько, что я не успеваю выбить алмазный клинок из ее руки прежде, чем он пронзает брюшную стенку и прорезает ее насквозь. Кровь и внутренности выливаются на землю. Урзулы тут же откликаются, их песнь возносится на оглушительную высоту, заглушая мой вой. Я падаю на колени, беру на руки изломанное тело моей матери, судорожно стараясь запихать ее кишки на место. Попытка безумная, но в этот миг я безумен. Безумен и погружен в отчаяние.
Мэйлин смотрит на меня снизу вверх, жизнь ее теперь утекает быстро. Дрожащая, перепачканная рука крылом бабочки ложится мне на щеку.
– Отпусти ее, – сипло шепчет она, когда последний глоток воздуха покидает ее легкие. – Дай ей… спасти тебя…
Затем мир вновь начинает трястись.
Урзул зовет меня.
Поначалу это только мелкие камни, крупицы размером с пылинки, запертые в монолите скалы и тянущиеся ко мне миллионами своих тонких голосков. По мере того как я спускаюсь, голоса становятся глубже, сильнее. Мэйлин права: здесь, внизу, есть более крупные камни. Гораздо крупнее, чем те, что были Урзулхаром. Такое ощущение, что подо мной лежит источник всего урзула, рассылающий вибрации по этому миру. Раньше я бы не сумела его почувствовать. Но теперь, когда земля широко разверзлась, его голос поднимается ко мне эхом, несомый из глубин.
Мир вновь сотрясается. Я выставляю руку, хватаюсь за дрожащую стену, мои покрытые кристаллами пальцы крепко в нее впиваются. Прежняя Фэрейн закричала бы от ужаса, распласталась бы по стене и молилась бы богам об избавлении. Но у прежней Фэрейн не было защиты джора.
Я неподвижно стою, пока мир корчится и стонет в агонии. Стоит ли мне бояться? Это было бы подходящим контекстом для подобной эмоции. Но какую пользу мне принесет страх? Он не сможет помешать этому узкому уступу раскрошиться у меня под ногами. Он не сможет остановить падающие камни, дождем льющиеся на мои плечи и голову. И он явно не сможет обратить Арраог в бегство.
Так что я просто жду, пока землетрясение не утихнет. Когда я уверяюсь, что ничто жизненно важное не треснуло и не отломилось от моего защитного покрытия, я продолжаю спуск в кромешную тьму, слушая песнь урзула, гудящую со всех сторон.
Песнь нарастает. Пускай я по-прежнему иду вслепую, в голове возникает красноватое сияние, ощущение столь же реальное, как и зрение, а может, даже более реальное.
– Кровь, – шепчу я, все еще ничего не чувствуя, лишь подмечая. Вот как урзул отзывается на кровавые подношения – эта перемена в резонансе, эта пульсация силы. Мэйлин, должно быть, выполнила свое обещание раздобыть добровольную жертву. Хорошо. Значит, все так, как и должно быть.
Как долго я уже спускаюсь в эту темноту, в этот жар? Время, измеряемое лишь нарастающей частотой толчков, потеряло всякое значение. Сколько у меня еще осталось? Хотя правильный ли это вопрос? Никакой спешки нет. Народ Мифанара уже не спасти; я лично об этом позаботилась.
