Гавр знал, что я вернусь, и подготовился к встрече с нами. Возможно, знай я тогда то, что знаю сейчас, я бы могла ухитриться проскользнуть туда и забрать ребенка самостоятельно. Зур пытался меня предупредить. Он откуда-то знал, что если мы вернемся, то больше не сможем сбежать. Но я настаивала. Я была слабой – материнская любовь может быть таким коварным паразитом.
Гавр подготовил комнату и обил ее свинцом, который отлично блокирует песнь урзула и мешает нашему дару. Он заковал меня в цепи, в этих четырех тесных стенах, и оставил там на бессчетные дни. Без света. Без еды. Без воды. Меня похоронили заживо, оставили гнить в этих цепях. Таким был бы мой конец, если бы не Зур.
– Дай ей искупить свою вину! – умолял Зур. – Позволь ей сделать то, зачем она сюда прибыла. Позволь ей обратить дракона в камень!
– Невозможно, – отвечал Гавр. – Ва-джор недостаточно силен. Наши жрецы говорят, что его мощности не хватит, если не найдется добровольной жертвы.
– Тогда позволь мне стать этой жертвой, – заявил Зур перед всем двором Гавра. – Я добровольно предлагаю себя. Моя жизнь в обмен на ее. Моя жизнь в обмен на ва-джор.
Меня выволокли из моей свинцовой темницы, покрытую собственными испражнениями, тощую, дрожащую, заморенную голодом. Меня помыли, покормили, расчесали, нарядили в священные одежды и возложили на голову драгоценные каменья.
Затем меня привели к месту жертвоприношения, где стоял Зур, связанный, его плоть была готова встретить алмазный клинок.
Я кричала.
Я просила.
Я умоляла.
Я клялась, что никогда этого не сделаю. Что я скорее сама себя убью.
В итоге именно Зур меня убедил.
Он попросил меня придать его смерти смысл. Он умрет. Отвратительной смертью. Кошмарной. Но он умрет, зная, что его народ спасется.
Так много боли. Так много.
Приносимый в жертву должен оставаться в живых как можно дольше.
Чтобы кровь текла свежая.
Я рыдала.
Я рыдала, покуда не кончились слезы.
Затем я вошла в джор.
Так глубоко, что перестала чувствовать.
Я не хотела чувствовать.
Я хотела быть камнем.
Кристаллы пожирали кровь Зура. Их резонанс был таким мощным, что ощущался в каждом уголке Подземного Королевства.
Я ничего не чувствовала.
Я ничего не знала.
Я была ничем.
Я была рассеяна на миллиард частиц, разбросана по всему миру.
Я была повсюду. Я была нигде.
Я стояла перед самой Арраог и смотрела в ее глаз.
Она спала. Но она видела меня. Она знала меня. Она ворочалась – и города превращались в пыль. Она дрожала – и реки выходили из берегов, затапливая целые города. Она дышала – и яд разливался по каналам, туннелям, расщелинам, душам.
Но ей было не спастись от меня. И когда я послала резонанс миллиарда поющих кристаллов в нее, камень поглотил ее сердце.
Ей было страшно.
А затем страх исчез.
Она стала ничем.
Как и я.
Я не помню, что случилось. Как я потеряла контроль.
Был жар. Жуткий жар. Горнило в ядре мира пылало и било по мне огнем. Не будь я сама так глубоко погружена в камень, то сгинула бы в этом огне.
И надо было сгинуть.
Даже сейчас я жалею, что…
Три города были утрачены в один день.
Другие – опустошены ядом.
Зур умер.
А дракон выжил.
До этого мгновения мне никогда не удавалось прочесть, что у этой женщины на сердце. Слои защитного камня, что она носит, столь плотны, что ее легко можно было бы принять за представителя какого-то другого вида, непохожего на созданий из плоти и чувств. Истинное воплощение джора, к которому стремятся трольды.
Теперь же? Она как будто раздвинула свои ребра, вынула сердце из груди и положила его на землю между нами. Пульсирующее. Сочащееся кровью. Пытающееся жить отдельно от источника своей жизни. Кошмарное зрелище.
Содрогнувшись, я отворачиваюсь от нее и смотрю поверх дымящихся вод озера. Лишь тогда я понимаю, что мое лицо мокро от слез. Они текут по моим щекам, капают с подбородка. Я быстро стираю их, но текут новые, целый поток, который мне не подавить. Эта история слишком реальная, слишком живая у меня в голове, переданная скорее посредством чувств, чем слов. Чувства – все припомненные с такой изысканно жестокой отчетливостью – помещены прямо в мой разум. Если бы не остатки джора, все еще защищающие мою душу, то боль бы меня обездвижила.
После долгого молчания Мэйлин прочищает горло. Ее слова, когда они наконец раздаются, кажутся хрусткими и жесткими.
– Я не могла вернуться из глубин джора. Ни когда прошло множество дней, ни когда прошли недели. Они начали думать, что я потеряла контроль целиком. У меня не осталось памяти о том времени. Не было ни чувства, ни мысли. Только существование.
– Однако в конце концов джор спал. Мое тело потеплело. Душа шевельнулась. Я пришла в себя. Вернулась к тому существованию, в котором перенесенный мной ужас, сотворенное мной зло снова окружали меня.
В моей голове опять взрываются эмоции, сложные и многоцветные. Но яростно-красный цвет смерти Зура превалирует над остальными. Я ежусь, пячусь от него, жалея, что не могу подняться и убежать отсюда.
