— Был, не был… Какая разница? Замараны все. Все знают, что мы заключили договор не с планетой, а с олигархами-станционниками. И не надо мне объяснять, что Маэда хотел лишь одного: чтобы дети перестали голодать из-за наших солдат. Я это знаю. И я не собираюсь оправдываться. Я просто сделаю, что смогу для тех, для кого смогу.
— Скажите, в это «все, что смогу» входить «напоить вусмерть»?
Вавилонянин хохотнул.
— Считайте это лечением, сударыня. Парню требовалось расслабиться — а никак не получалось. Я немного помог — хотя и не думал, что он вырубится так рано.
— Вы рассчитывали, что он скажет вам больше, чем собирался?
— Последней мразью я был бы, если бы поил ребенка только затем, чтобы допросить. Вы просто мало общались с пилотами, сударыня, и не понимаете кое— чего. Вы не понимаете, что это такое для пилота — знать, что он больше никогда не выйдет в межпространство. Это никогда висело на парне гирей. А сейчас он про него забыл. Утром он будет блевать, страдать от головной боли — и опять забудет про свою тоску. А потом я его подключу к перевозке вас всех в Лагаш, и он опять о ней забудет на время…
— А потом мы расстанемся — и вы снова подсунете ему водку?
— Никак нет, мэм. Я не люблю этого вашего блаженного Гилберта, но в одном с ним согласен: пить с горя нельзя. Я вот пил — и спился. Просто потом у него будет уже больше душевных сил. Сейчас на нем слишком много всего сразу. Часть груза надо куда-то девать.
Леди Констанс легонько погладила Дика по голове.
— Нужно отнести его в постель.
— Это я сам, сударыня. Перед вами ему будет стыдно, что напился. Вы знаете, почему мы, мужчины, с таким упорством стремимся исключить женщин из наших компаний? Нас часто тянет делать и говорить такое, за что перед вами было бы стыдно.
Леди Констанс улыбнулась — показать, что оценила шутку. А потом опять посерьезнела.
— Так вы вините себя не в гибели тысяч невинных, а в том, что приговор им был вынесен противозаконно?
Нейгал глухо рыкнул себе в бороду.
— Сударыня, я говорю на плохой латыни? Я виню себя и в том, и в другом. Думаете, мне было бы легче выполнять законный приговор? Крик боли — это всегда крик боли.
— Простите, а вам не приходило в голову, что можно и не выполнять? В конце концов, есть понятие «преступного приказа».
— Это у вас оно есть, — поморщился Нейгал. — Поймите, с тех пор, как мы решили опереться на Сунасаки в войне с Кенаном, было поздно что-либо менять. Мы рискнули и проиграли: на нас обрушилась Империя. К тому моменту, как мы проголосовали за уничтожение города-заложника Курогава, десятки тысяч вавилонских женщин и детей уже погибли на других планетах во время орбитальных бомбежек — и что-то я не слышал об офицерах, отказавшихся бомбить города. Не вижу разницы между теми убийствами и этим. Разве что — ваши пилоты не смотрели жертвам в глаза. Но это не милосердие, а трусость.
— Честно говоря, я не вижу особой смелости и в том, что совершили ваши солдаты.
— Я тоже. Но оставим этот бесполезный разговор: иногда можно выбирать только между злом и злом. Если бы мы ушли с Сунасаки просто так, всякая мелкая сволочь думала бы, что можно вести против Рива партизанскую войну, всаживая нам ножи в спину, пока мы сражаемся с другими — и остаться после этого в выигрыше. Мы проиграли, но и Маэда, умирая, не мог сказать, что победил.
— Как он умер? — Леди Констанс опустилась в одно из кресел, завернувшись в накидку.
— Хорошо. Правда, у нас разные представления о том, что такое хорошо умереть. Ведь для канонизации нужно без сопроотивления и в твердом исповедании веры? Насчет веры можете быть спокойны, а вот сопротивлялся Маэда будь здоров. Мне бы так. Он успел свалить одного из морлоков и сломал бы ему шею, но другие, спасая товарища, быстро разбили Маэде голову. Так что долгой потехи, на которую рассчитывало быдло, не получилось.
— Скажите, вы и такую… потеху находите чем-то… законным?
— Я ее нахожу полным дерьмом — это развращает и людей, и морлоков. Но тут уж я ничего не могу поделать — такие, как я, в меньшинстве.
— Такие, как вы — это, простите, кто? Мне показалось, что вы с леди Кассандрой — своего рода аболиционисты…
Нейгал задрал бороду и беззвучно расхохотался.
— Нет, сударыня, мы не аболиционисты. Во всяком случае, мы не те аболиционисты, кто с огнем в глазах вещает о равных правах для людей и гемов. Касси думает, что можно дать гемам какую-то часть прав, чтобы предотвратить злоупотребления — вроде тех же самых боев. Я думаю, что это чушь. Гем-рабство плохо не потому, что с кем-то из зелененьких обращаются жестоко. Оно плохо вообще, в целом, как явление — потому что оно размывает понятие о том, что такое «человек», и ваш спор с Касси за ужином тут очень много показал. Наши предки не устояли перед соблазном иметь дармовую и безусловно верную рабочую силу — и это была измена духу Вавилона, верность лишь букве взаимной клятвы. Кто же такие «мы», к кому я себя отношу? Мы — люди, верные духу Вавилона.
— Так вы стоите за то, чтобы дать гемам полные права?
— Сударыня, я стою за то, чтобы гемов вообще не было. Я — элиминист, слышали?
