Перед тем, как спуститься сюда, он отключил систему наблюдения и запер свой кабинет, поэтому не мог теперь вызвать слугу. Он сам сходил за всем необходимым. Когда он спустился, Дик все еще был без памяти. Моро осторожно проверил, не нанес ли травм более серьезных, чем микроразрывы, практически неизбежные в таких случаях. Нет, вроде нет. А он бы не удивился, если бы нашел — он был в бешенстве, когда все это началось, он убивал.
Он не хотел этого. Точнее — понимал, что не должен хотеть. Пугал. Планировал нечто подобное в ближайше время — с имперским, да еще монастырским воспитанием должно было сработать; но не лично, ни в коем случае не лично — при помощи фантопликатора, может быь — арендованных дзёро… Но если узнают, что он поддался эмоциям — его вышвырнут в два счета, и правильно сделают. Он сам вышвырнул бы себя на их месте.
Любовь и ненависть синоби не может себе позволить. Они делают человека управляемым.
«Но ведь однажды ты уже позволил себе, не так ли? Тогда тебе это сошло с рук. Больше того — сделало тебя тем, кем ты есть. Знаменитый Лесан, господин Вынь-да-Положь, совершатель невозможного…»
Моро осторожно смазал паренька заживляющим бальзамом, стер две капли своей крови, уже подсыхающие на его спине, потом перевернул, вытер размазанную по губам и щеке желчь и осмотрел успевшие уже налиться краской синяки.
Дик продержался бы в драке дольше, если бы лучше держал удар. Если бы его в порядке тренировок чаще поколачивали, набивали «мышечный доспех». Он хорошо бил, — Моро потер рассаженный бок, и на лобковой кости намечался синяк. Но вот принимал удары он плохо, и на это нужно будет обратить внимание Эша.
А сейчас следовало обратить внимание не другое, сеу Лесан (он сел на край мата, достал сигариллу из пачки, которую принес вместе с медикаментами, и закурил). На то, почему ты так поступил. Ты сделал это с мальчиком, чтобы не убить его. Ты бы задушил его, если бы не вырвал этого крика, забил насмерть, ты взъярился даже не как бандит — как морлок…
И ты знаешь, что это значит. Что таймер включился и время пошло.
Он горько и беззвучно засмеялся, а потом сказал вполголоса:
— За дела свои я отвечаю один, и на свете нет ничего такого, о чем я мог бы сказать: «Я сделал это не для себя!»
Да, подумал он, это правда, а все остальное — ложь. Я сделал это не для синоби, а для себя. Я охотился не за пилотом, а за ним, потому что желал его с первого дня, как увидел. Я ненавидел шеэда, потому что шеэд был для него тем, чем хотел быть я. Я ненавидел морлока, потому что морлок стал для него тем, чем хотел стать я. Я ненавидел даже эту соплюху Бет, потому что он желал ее, а от одной мысли о мужском желании его бы вытошнило. Любовь, дружба, преданность — он все раздал другим, а мне досталось лишь тело — и я взял тело.
Он достал из кармана пластырь-релаксант и прилепил его на бедро Дика. Потом сходил на кухню за льдом, по дороге вышвырнув использованные салфетки в утилизатор. Вернувшись, подождал для верности еще минуты две — и, зачерпнув горстью лед, завернул его в салфетку и положил его на грудь мальчика, на то место, куда он нанес самый болезненный удар.
Дик вздрогнул и тихо охнул. Его глаза распахнулись, сфокусировались на Моро — а потом он попробовал сжать кулаки, но не смог.
— Это ничего, что я здесь накурил? — спросил синоби.
Дик слабо дернулся, а потом закрыл глаза — единственный способ протеста, который был ему сейчас доступен.
— Мягкий мышечный релаксант, — сказал Моро. — Понимаешь, мне больше не хочется тебя бить, но и схлопотать от тебя коленом по носу я тоже не хочу.
Он помолчал, медленно обводя взглядом своего пленника. Кожа на теле мальчика пошла пупырышками, волоски на ногах и на предплечьях встали дыбом. Мышцы лица и груди не расслабились так же полно, как руки и ноги — иначе могло пресечься дыхание. Чуть сдвинувшиеся брови, на мгновение появившаяся складочка у рта, дрожь губ — Моро читал в этой книге о безысходном отчаянии, кровоточащей обиде и сухой, пепельной ярости, которым воля не даёт выхода ни в слове, ни в стоне. Ох, он все еще держится троянцем.
— Ты спрашиваешь себя, — тихо и медленно проговорил он, кладя руку мальчику на грудь, на сверток со льдом и чувствуя, как вода сочится меж пальцев. — Не было ли это кошмарным сном или галлюцинацией. Тебе очень хочется, чтоб было, но тело подсказывает тебе, что это не так. Увы, говорю я, именно это с тобой и случилось. Тогда ты начинаешь чувствовать вину. Ты без конца и без толку повторяешь себе, что если бы сделал то-то и то-то, в какой-то момент поступил так, а не иначе… Например, если бы ты махнул рукой на Дрю вместо того, чтобы его искать, и капитан прождал бы до последнего, а потом рискнул отправиться в путь без бортмеха. Или если бы ты больше верил себе, а меньше — приборам. Или если бы ты убил меня, когда мог. Ведь ты мог. Я был так близко, и оружие было у тебя в руках. Вспомни это ощущение. А теперь забудь. Все это чушь. То, что случилось, было неизбежно — иначе оно не случилось бы. Мы были обречены друг на друга.
Он размазал пальцем по животу пленника дорожку воды.
