— Угу, — Бет чуть ухмыльнулась. Эта история была со школьной скамьи известна каждому имперцу как феноменальный крах евгеники планеты Такэру. Государство там было жутенькое, строили генетическую утопию, а попутно занимались проектом создания идеального правителя. Понасобирали образцов ДНК выдающихся людей и шедайин, каких смогли, по слухам — добрались даже до Туринской Плащаницы и Покрова Святого Ааррина[43]. Работа тянулась не меньше ста лет («хуже, чем со мной» — промелькнула мысль) и в 94 году от Эбера правительство Такэру с большой помпой объявило, что у них в утробе суррогатной матери подрастает идеальный человек, который и станет их (а в перспективе — и всей Галактики) идеальным правителем. В Империи подняли большой шорох (Такэру тогда была притча во языцех и враг номер один), вспоминали то и дело об Антихристе, но Кир Первый цифрами 666 никого клеймить не стал, и вообще ничем особенным не отметился, даже Анзуд не захватил. Кир Второй (клон Первого: ведь двух идеальных людей быть не может, поэтому клон наследовал клону) был деспотом, но на Антихриста тоже не потянул, и вдобавок проиграл Анзуду вторую войну. Такэру была аннексирована Анзудом и присоединилась к Вавилонской клятве, превратившись в дом Микаге, а анзудский диктатор Харб женил свою дочь на юном сыне-клоне Кира, Кире Третьем. Эксперименты на Такэру были объявлены промыслом Вечного Неба, которое послало Вечной Земле правителя, и прекращены. Харб искал номинального лидера Вавилона, который устроил бы всех и не сильно мешал — и нашел его в Кире. В самом деле, этот юноша объединял в себе гены шести королевских домов Европы, восьми — Азии, трех — Океании и королевского дома шедайин. В нем текла также и кровь богов — во всяком случае, тех, кого считали богами. А с сакральной функцией царской власти в Вавилоне на тот момент было туго — не мог же Харб ни с того ни с сего объявить себя сыном богов. То есть, мог, конечно — он понятия не имел, кто его отец, теоретически им мог бы быть и бог — вот только народ бы отнесся с некоторым недоверием к идее происхождения диктатора от бога и официантки из космодромной закусочной. Так что Кир со своей универсальной генеалогией появился очень вовремя…
— Говорят, во мне есть даже гены вашего Христа, — улыбнулся Керет. — Если, конечно, Туринская Плащаница — не подделка…
«По тебе этого не видно», — подумала Бет. Она непременно сказала бы это и вслух, если бы у Керета не был такой виноватый и грустный вид, если бы он надумал этим хвастаться…
— Хотя, если честно, я мечтал раньше пойти по пути принца Гаутамы. Исчезнуть однажды…, — император вздохнул. — Вот только мне нечего сказать миру. И для того, чтобы уйти, тоже нужна решимость…
— А главное — Моро найдет, где бы ты ни закопался, — язвительно добавила Бет.
Так они совершенно непринужденно перешли на «ты».
Он подумал было, что умирает. Пережить это было невозможно. Но, уже теряя сознание, он услышал голос, который прозвучал где-то глубоко внутри него — но то был не его голос.
«Держись. Это всего лишь очередная боль, которую надо вытерпеть».
Голос показался знакомым — но Дику было не до того, боль загнала его в самый темный угол, где он и забылся — глухой, слепой, бесчувственный, отрезанный от всего мира.
Но прошло совсем немного времени — и влажное, холодное прикосновение вернуло его к жизни — а значит, к страданию и к отчаянию.
Выхода не было. Мало того, что Моро парализовал его тело — он как будто еще и в душе, и в мозгах покопался. Он говорил вслух все тайные мысли Дика, он как-то разгадал его чувства, и, конечно, ему в этом помогали бесы, или сам он был бесом — потому что откуда иначе ему все это знать? Дик перед ним был не просто голым — прозрачным. Моро все про него знал. Некуда было бежать, нельзя было убежать даже в себя.
Моро ушел, напоследок камня на камне не оставив от двух из четырех последних кусочков свободы Дика. Через какое-то недолгое время перестал действовать пластырь, и Дик переполз под душ. Он сел на решетку и сидел, а потоки теплой воды сменялись потоками теплого воздуха бесконечное число раз. И все же он не мог отмыться. Это было бесповоротно; казалось, грязь пристала к нему навеки. В голове проносились, как нарочно, все непристойные слова, все мерзкие анекдоты, вся дрянь — теперь это было о нем; эти паскудные шуточки, эти липкие словечки… С этим нельзя было жить. Нейгал был прав, лучше бы он сам застрелил Дика…
Он переполз на мат и лег вниз лицом. Не хотел видеть свое опоганенное тело. Почему он не урод, не мутант, не больной новобалийской проказой? Почему его не обожгло и не покалечило, как Вальдера? Что угодно было бы лучше — любая болезнь, любое уродство, любая пытка… А ведь Моро будет делать это с ним сколько захочет и как захочет — и он даже не сможет сопротивляться. Вот гадство…
