Собственная нищета открывалась ей во всей неприглядности. Сначала память беспощадно вернула тот момент, когда она попыталась соблазнить Дика. Каким привлекательным это казалось тогда — быть для него единственной в его жизни женщиной. Ну вот, ее желание исполнилось. Она будет единственной в жизни Дика, потому что завтра он умрет. А она, как и мечтала, окажется в центре всеобщего поклонения, станет супругой сиятельного государя, притом — вовсе даже неплохого человека, который любит ее. Бабушка Альберта и ее научные дамы доберутся до секрета, скрываемого ее генами, и поколение пилотов, выведенных искусственно, вынырнет из этого сектора в большой космос — взять у Империи реванш. Слава, почет, безбедная жизнь — ты этого хотел, Жорж Данден. А Дик уйдет навсегда — она ведь боялась его любви, отягощенной слишком большой ответственностью. Как справедливо заметила Белль, «закончилось» позавчера — значит, даже ребенка не будет, семя просто вытечет из нее, дырку ей благополучно зашьют, и от Дика ничего не останется, как будто его и не было на свете. А даже если бы и был ребенок — что бы она сделала? Ведь как пить дать, ему не дали бы родиться. Вырезали бы, не спрашивая ее, как это было с ремодификацией. Ради людей и кораблей дома Рива. Потому что убивать детей «по соображения догмы» — это ужас что такое, а ради людей и кораблей — ничего, нормально.
Бет плакала, вспоминая неуклюжие ласки, так не похожие на то, о чем она читала в дамских романах. Любовников в этих романах постоянно сравнивали с искусными музыкантами, которые владеют женщиной как музыкальным инструментом, извлекая нужные гармонии. Дик не был искусным музыкантом. Он не знал, где прижать и где дернуть так, чтобы женское тело «зазвучало» как надо, а и знал бы — вряд ли стал бы думать, как на нем «сыграть», потому что видел не тело, а человека. Он отдавал себя ей, ей одной, и был таким нежным, точно она из рисовой бумаги. Она решила поначалу, что с ее стороны это будет чистым актом милосердия. Ну, в самом деле — чем это еще может быть в первый раз, в тюремной камере, куда в любую минуту могут вломиться, в слезах, в смертном страхе и с цепями на руках (потом эта цепь страшно врезалась ей в лопатки)? Она сама удивилась, когда от робких прикосновений ее плоть расцвела. А когда он пульсировал в ней, как сердце… Бет не могла назвать это теми словами, которые вычитала в книжках — одни были слишком сухими, другие слюнявыми. Почему он спросил про виноградные гроздья?
Не было никакого наслаждения типа «весь мир потонул в теплой и ароматной влаге любви». Было просто невыносимое чувство, чем-то похожее на жалость и на восхищение одновременно (хотя Бет, убей Бог, не могла бы объяснить, как такое возможно). Может быть, кто-нибудь и когда-нибудь таки заставит ее испытать это «всепоглощающее наслаждение» — но никто не будет подходить к ней так же просто и верно, как ключ к замку. Боже, да что ж это за несправедливость такая? Почему он должен умереть именно сейчас?
Бет не разделяла уверенности Аэши Ли в том, что Дик после этого передумает. Наоборот, теперь он казался ей совсем потерянным. Надежда, родившаяся по пути в дворцовую тюрьму, теперь почти задохнулась. Она оставила его — там, на согретой их телами, но быстро теряющей тепло железной полке. Он спал, закинув руки за голову, и во сне сохранял все тот же сосредоточенный вид. Во всем, во что он верил и что считал правильным, он был последователен и упрям, как шахтопроходческий бот*. Когда ему не хватало знаний — он зубрил до черноты в глазах, когда сомневался в своих силах — тренировался до упора, когда нужно было убить врага, чтобы спасти друга — убил, а когда осталась последняя возможность утвердить свою любовь перед лицом всего враждебного мира — он просто взял и сделал то, что считал нужным. Потому-то Рихард и хочет его живым, а не мертвым.
Потому-то и не получит.
У Яна Шастара все пошло кувырком. Началось с того, что ни морлок, ни старик, ни рабыня из дому не вышли и на праздник не пошли. Моро же поехал в сёгунский дворец, и забраться к нему в его отсутствие да подстеречь его уже никак не выходило, раз дом был задраен наглухо.
Шастар уже понимал, что надо бы уходить — а все-таки послал морлока наблюдать за парадным, а сам сидел и ждал непонятно чего.
Улица напротив дома Моро со стороны черного хода была оживленной торговой коммуникацией. Наблюдательный пост Шастара находился в смотровом окне под лавкой напротив — когда стало понятно, что дом сегодня никто не покинет, Шастар перебрался туда, и там засел. Помещение это было пустующим складом, и если бы кто-то туда зашел, он бы не удивился — в Пещерах Диса хватало людей, которые ночуют черт-те где.
Оттуда он и увидел, как по улице двигаются двое солдат, да не кто-нибудь — дворцовая стража! Двое рядовых в полном кидо с черно-золотым султаном роты «Хаято», промаршировали улицей, как два танка с приделанными ногами — и встали возле черного хода лесанова дома.
Тут уж осталось только плюнуть и уйти — что Шастар и сделал.
