Чем тут занимались чавинцы, каким богам поклонялись в своём храме и почему вообще построили именно храм, а не простой город, старик не сказал. Намекнул, что путники скоро сами обо всём узнают.
– Не торопитесь. Дом Соломона ответит на ваши вопросы.
– Здесь же нет имён… – осенило Диму. – А вы постоянно говорите: «Дом Соломона». Разве это не имя?
Максим просил не перебивать старика, но Дима спросонья не сумел промолчать, Аня в свою очередь, не задумываясь, мгновенно перевела его вопрос. Испугавшись, что своими придирками отпугнёт старика, Дима зажал рот ладонью и замер. Отшельник, как ни странно, рассмеялся и, кивнув, промолвил:
– Первый стоящий вопрос.
– И вы на него ответите? – неуверенно уточнил Дима.
Прежде чем перевести его слова, Аня с сомнением взглянула на Максима. Максим, помедлив, кивнул.
– Вы задали правильный вопрос. Обычно он самодостаточен, приходит вместе с ответом. В этом его прелесть.
Покачалов в своём гамаке тихо крякнул от недовольства, но Дима не сдавался.
– Значит, имена здесь всё-таки есть, – заключил он. – А вы… не хотите их озвучивать.
– Верно, – кивнул старик. – Продолжайте в том же духе. И вам откроется правда.
– Нужно найти следующий вопрос?… Ну, следом логично было бы спросить, почему вы не хотите называть имена. Имена связаны с прошлым, а вы не готовы посмотреть ему в глаза? Отказались от прошлого или… боитесь, что оно окажется сильнее?
Максим тихонько кашлянул, намекая, что Дима свои рассуждения вполне может продолжить молча. Дима, вздохнув, признал правоту Макса. Важнее было услышать, что ещё старик расскажет о Городе Солнца. На этот раз он не ушёл – продолжил прерванный рассказ.
Из его слов получалось, что в сердце мглы чавинцы получали некие знания, и знания были настолько безграничными, что, отдавшись им целиком, чавинцы в них растворились бы. Ну, или вознеслись бы, утратив человеческий облик и «обратившись сотканными из света ягуарами», то есть вернувшись к облику божественного прародителя. Дима не совсем понимал, о чём говорит старик. Само упоминание
Покинув Город Солнца, дети ягуара вернулись в долину Мосна, где обнаружили остатки убогого, не устоявшего перед болезнями и голодом чавинского поселения. Оплакав участь бывших братьев, они разбились на группы и разошлись, желая охватить как можно больше земель. Достигли западного побережья, поднялись в южные горы и добрались до лесов Мезоамерики, где надеялись почтить память предков. Отблеск и тень мудрости, почерпнутой из сердца мглы, дети ягуара бережно несли на территории других царств; достигнув новых поселений, преображали их жизнь. Рассказывали индейцам, что те со временем получат возможность слиться с богом-ягуаром. Наставляли их в ирригации, освоении непригодных земель, искусном плетении тканей и художественной керамике. Помогали улучшить одни зерновые культуры и освоить другие. Учили возводить каменные гиганты U-образных храмов. Объясняли, что свободная храмовая площадка символизирует промежуточное положение человека между двумя противоположностями, между двумя крыльями: явью и сном, добром и злом, страданием и счастьем. Пирамида в основании должна была непременно смотреть на восток или северо-восток, то есть на сельву, чтобы индейцы гор и побережий не забывали о пути, который однажды проделают к чертогам бога-ягуара и который приведёт их к единству противоположностей. В сердце мглы добро и зло теряют значение, не остаётся ни страданий, ни счастья, а сон и явь срастаются.
Чавинцы могли бы дать индейцам гораздо больше – они принесли богатые дары, по ценности превосходившие всё, о чём мечтали в древних южноамериканских царствах, однако их жители не были готовы принять такие дары целиком. Разница в развитии не позволила индейцам перенять совершенно чуждые им приспособления и техники. В итоге дети ягуара дали им ровно то, к чему индейцы были готовы. И этого хватило, чтобы в скором времени в Южной Америке расцвели знаменитые Моксеке, Уака-де-лос-Рейес, Куписник и другие центры новой культуры. В Мезоамерике в свою очередь из болотистых джунглей поднялось великое царство ольмеков, Тамоанчан.
