Старик ему нравился всё больше. Он, конечно, был странным до чёртиков, но многое рассказывал о Городе Солнца – делился тем, что ему удалось узнать за три с половиной года отшельничества, правда, о своей судьбе ничего не упомянул. Спрашивать отшельника о чём-либо напрямую было бесполезно. На вопросы он отвечал уклончиво, часто их игнорировал и замолкал. Предоставленный сам себе, мог молчать до получаса, а потом принимался говорить – долго, без отдыха. Всё осложнялось неизменной привычкой старика избегать имён. Основателей возрождённого Эдема он кратко называл основателями, чавинцев, ольмеков, инков и прочих индейцев – индейцами, участников шустовской экспедиции – путешественниками. Порой казалось, что старик озвучивает разрозненные фрагменты, всплывавшие в его памяти, из которых в конечном счёте складывалась понятная и логичная история. Аня старалась переводить слова отшельника как можно тише, опасаясь сбить его с мысли, даже если он принимался озвучивать то, что Дима, Максим и Покачалов уже знали от Артуро, из тетрадей и писем Шустова-старшего.
Старик подтвердил, что предки чавинцев стали самостоятельным племенем ещё в лесах Мезоамерики. Жили там несколько веков, прежде чем изменившийся климат прогнал их в Южную Америку. Они добрались до северного побережья современного Перу, где обнаружили развитые насколько возможно по меркам докерамической эпохи царства. Вынужденные круглый год заботиться о пропитании, местные индейцы почти не знали войн. Ютиться на огрызках неплодородной земли чавинцы отказались, ушли в Анды. Подыскали себе уютную долину Мосна, обустроились там, но, памятуя о жизни предков в тропических лесах, не удержались – за две тысячи лет до нашей эры по межгорным лощинам спустились к притокам Мараньона и в поисках лучшей судьбы отправились прямиком в сельву. В долине Мосна осталось лишь небольшое поселение. Судя по самым ранним петроглифам и более поздним барельефам, которые отшельник обнаружил в наиболее древней части Города Солнца и которые обещал в ближайшие дни показать Максиму, чавинцы долго скитались по дождевым лесам. Переносили пожитки с одной реки на другую, приноравливаясь к смене сезонов и передвижениям животных. Жизнь в перуанской сельве не такая уж благостная. Чавинцы задумались о возвращении в горы. Углубившись на север, они в итоге повернули на запад, намеревались постепенно выбраться к Андам, но упёрлись в отвесную стену горного хребта – заросшей гряды, возвещавшей близость Кордильер, однако не позволявшей продвинуться дальше.
Чавинцы осели в изножье хребта, рассчитывая со временем пройти вдоль него на юг и вернуться к Мараньону, и наткнулись на разлом в скальном отвесе – настолько глубокий, что он мог бы вывести их прямиком на западную сторону хребта. Если верить легенде, высеченной на барельефах, путь чавинцам показал ягуар, которого их мезоамериканские предки почитали за прародителя. Хищник погнался за оленем и на глазах удивлённых индейцев скрылся за скальной складкой. Там они и обнаружили вход в расщелину. Недолго думая, отправились следом. Путь оказался трудным. Расщелина, тогда не тронутая человеком, порой сужалась до едва проходимой трещины, куда не протиснулся бы даже ребёнок, или обрывалась глубокими впадинами. Чавинцы не останавливались и вскоре добрались до горной котловины, разверстой прямиком под вершиной. Индейцы ликовали, уверенные, что отыскали короткий путь на запад, а затем…
– …они увидели сердце мглы, – прошептал старик. – И всё изменилось.
–
Напрасно он перебил отшельника. Тот сразу потупился, притих, а потом вовсе ушёл из бивака в ночь, оставив путников в недоумении. Правда, вернулся ещё до рассвета. Дима проснулся от голосов. Увидел, как сонная Аня, не выбираясь из гамака, покорно переводит возобновившийся рассказ, а Максим и Покачалов как ни в чём не бывало сидят возле разворошённого костра.
По словам старика, чавинцы следующие восемь веков провели в горной котловине, совершая непродолжительные вылазки наружу, чтобы поохотиться на дикого зверя, наловить рыбы, пополнить запасы диких плодов, древесины и прочего, в избытке предоставленного дождевым лесом. Поколение за поколением чавинцы отстроили грандиозный храмовый комплекс, прежде занимавший все семь поясов их Города Солнца, истинного названия которого отшельник не знал – петроглифы и барельефы оставались собранием символов, а не открытым текстом, – а если бы и знал, то отказался бы озвучить, потому что здесь нет имён, они, чёрт возьми, остаются снаружи. Более того, храм простирался в глубь горных пещер, раскинулся по гребню хребта и его малым отрогам; подобно обезумевшему фикусу пророс в котловине и укрепился узлами вездесущих корней в самых незначительных трещинах и углублениях. Храм был настоящей крепостью. Его не смогли бы покорить самые отчаявшиеся из обитавших в джунглях племён. К тому же чавинцы отстроили четыре крепостных поселения в начале каждой из ведущих в Город Солнца дорог.
