Ярость херачила изнутри током.
За то, что СВОЯ не смогла прогнуться. За то, что пошла войной. За то, что снялась с позиции и в ноль сделала этот брак.
И вместе с тем… Хрен пойми, что за дичь, но между языками пламени билось уважение.
За то, что Милка стояла, как вкопанная. За то, что, сука, была верной своим принципам. За то, что даже передо мной не струсила.
Пусть и прошлась по моим же костям.
Один хуй, мне такая не нужна. После конченого замеса ни о каком примирении речи быть не могло.
Я не тот, кого можно рвануть и склеить. Я тот, кого в морге собирают по кускам.
Даванул на рефлексе газ в пол. А как только пролетел Милку, выжал тормоз. Машину занесло поперек трассы, отрезав ей путь.
Я выскочил. Хлопнул дверью. Обогнул по бамперу, чтобы встать перед женой.
Вытянулись друг перед другом. Только что честь не отдали.
В прямых позах, в выдержанных лицах, в мечущих осколки глазах – возобновилось противостояние. Характеры плюс школа жизни давили, не позволяя терять территорию.
Меня, ясен черт, дальше ебенило злобой. Выгребало из нутра тотально. По сердцу уже непонятно было – оно ушло под завалы. А вот в висках трещало по минимуму двумя сотнями выстрелов в минуту. Все, в общем, накрывало болью. Но я игнорировал.
Хотел бы вздернуть СВОЮ так, чтобы на всю жизнь запомнила. Но умом же понимал, что это ни хрена не решит.
Мы потому и молчали, что все. Пробег не скосить. Что намотано – не отмотать.
Открыв перед ней пассажирскую дверь, обугленным голосом велел:
– В машину.
Милка не двигалась. Еще какое-то время сражались взглядами. Но тут я на всем кипевшем, определенно, внушительнее был.
Продавил. Села.
До дома моих родителей не проронили ни слова. Ехали в тишине. И тишина эта ощущалась высшей формой конфликта.
Стоило предупредить всех, что не получилось у нас, чтобы за полгода свыклись. Но мы какого-то черта смолчали.
В момент, когда теща, уловив напряжение, начала задавать Милке вопросы, я сам зачем-то впрягся, чтобы сухо вставить:
– Поезд завтра.
Мои знали. Сразу поняли, о чем толкую. Поменялись в лицах. Потянулись обниматься. Ларису Аркадьевну вводили в обстоятельства по ходу. Она, конечно же, включила никому не нужное квохтанье. Сдержанно принимал. Куда деваться? Милка же продолжала молчать, еще и взгляд опустила. Все и поспешили с выводами, что тучи над нами из-за отъезда.
– Мы тебя одну не оставим, – заверила моя мать, когда жена уже забирала у нее сына. – Провожай Русика. И сразу собирай себе и Севе вещи, – расписала план, который мы обговаривали ранее. – Что сидеть в городе? Мы с папой заберем вас к себе.
Я напрягся в ожидании реакции, словно это на что-то влияло.
– Спасибо, мама… Я подумаю, как будет лучше… – выдала СВОЯ.
А я сглотнул. Сглотнул так, что в ушах заложило.
– Что тут думать? – зарядила теща. – Одной с ребенком тяжело. Немного у сватов, немного у меня – все вместе справимся!
– Сказала же, подумаю сама. Не торопи, – отрезала Милка. – Доброй ночи, – распрощалась, не особо смягчая тон.
И двинула с Севой к выходу.
Я пожал отцу руку, взял сумки и пошел за ними, чтобы успеть открыть дверь. Тупая привычка. Аукнется, когда сам буду.
Дорога до квартиры, которую мы начали было считать своим домом, тянулась в той же атмосфере гробовой тишины. Только сын разбавлял. Поднял кипиш, едва тронулись. Требовал сиську. СВОЯ, хоть и знала от матери, что он полчаса назад ел разогретое, продукцию не зажимала. Кормила прям в пути, прикрываясь пеленкой. От кого пряталась, гадать не приходилось. Все было понятнее, чем когда-либо. Сидела рядом, а ощущалось, будто через ров с закладками.
Бес во мне кипел на полной тяге. Хрен знает, как не сорвало.
От души налупившись, «Добрыня» забылся крепчайшим сном. Не шелохнулся ни в момент заглушки мотора, ни на подъеме в квартиру, ни даже когда Милка опустила в кроватку.
Учитывая, что теперь единственная точка пересечения – сын, на время его сна разошлись по углам.
Было тихо. Однако не как в доме. А как на складе с боеприпасами: вроде все целое, однако риск детонации присутствует, сука, по факту.
Расположившись на кухне, налил себе стопку. Выпил. За грудиной зажгло так, что слизь поперла. Но я, блядь, скривил губы и сразу же повторил.
Что только не вывез, психику особо не плющило. Но конкретно сегодня впервые нуждался не просто в снотворном. В гребаной анестезии.
Чтобы не помнить, кто я.
Чтобы не чувствовать, что потерял.
Чтобы не выть от боли.
Чтобы пережить эту проклятую ночь.
«Ночь отгремит, утром попустит», – давил себе на мозги, закидывая третью стопку.
Как мог, блядь, себя обтесывал. До мяса, сука, обдирал. Только бы вырвать все, что мешало существовать без перегрева. А при учете, что горела каждая, на хрен, клетка, маячила догадка: чтобы не болело, придется выпалить все живое. Под корень.
Четвертую махом взял.