Я попросту… Боже, я захлебнулась чертовым гневом, когда осознала всю суть происходящего… Этот мудак, предавая жену и детей, настолько охренел, что решил, будто может красоваться со своей подстилкой в доме близких людей.
В моем доме.
– Привет, Люд. Не самые приятные новости привез, но как есть уж… – пробормотав это, Долженко двинул в мою сторону пластиком с водкой, будто салютуя под поминальный тост.
Я плохо слышала. Мое сердце было громче его гнилых слов. Оно же продолжало бесноваться зверем. Зверем, которого долго-долго истязали. Довели до отчаяния. А потом забили, заставляя самого себя жрать. И вдруг… Снова с ноги пнули.
В последний раз пнули.
Я медленно поднялась. Жестко поджала губы и выбила у Долженко стакан.
– А ну пошли вон из моего дома! – рявкнула с такой силой, что воздух тряхнуло.
Мир раскололся. И застыл.
На ноги рванул только Чернов. Остальные сидели, как обосранные. Рванул, но тоже не сразу справился с потрясением. Упавший на пол пластик хрустнул под его подошвой, когда он устрашающе подался вперед.
В глазах не он был. Глухая ярость.
– Ты че, блядь, охренела? – выдохнул полусипом. – Кто ты такая, чтобы моих друзей гнать?!
Кольнуло. Бесспорно, кольнуло. Острием в сердце вошло.
Но я уже не теряла набранной мощности.
– Это ты охренел, Руслан. Принимать в доме, где бывают твои родители, где, может, в будущем появится твой сын, где сам вырос – подлую шваль!
– Да ты че, блядь?! – снова голосом меня на место поставить хотел.
– Здесь не псарня, чтобы всякие собаки ездили на случку! Я смотреть и молчать не буду!
– А ну закрой рот!!!
Обороты все выше. Жилы от напряжения трещали.
Жестко подавлял бунт. Но я не сдавалась.
– Не закрою!
– В дом! На хрен! Зашла, сука, в дом!
И механизм сработал. Бомба сдетонировала, не дождавшись его «послезавтра». Потому что больше я топтать себя позволить не могла. Ни ему. Ни себе.
Не истерила. Не билась в обидах. Просто встала с колен.
Взорвалась, но ударила по холодному. Ударила по лицу. С четким намерением остановить.
Он остановился. Окаменел.
А в глаза… кромешный ад вальнул. Если бы не это пламя, я бы решила, что у него застыло сердце.
Он не дышал. Не моргал. Не двигался. Не жил.
Как человек не жил.
И эта тишина была самой грозной его частью. Не поражением. Военной выдержкой в момент осознания пройденной точки невозврата.
– Не смей так со мной разговаривать, – последнее, что я сказала мужу.
И покинула веранду. А за ней – и сам двор Черновых.
Внутри, по цепной, продолжали детонировать более мелкие, прикопанные давным-давно мины. Все, что я годами тащила – взорвалось, разметав мне нутро.
Но я не плакала.
Слишком больно было.
Да, как оказалось, есть такой диапазон боли, при которой обычные человеческие механизмы клинит.
Дрожала, аж гудела. И на том все.
Шла вдоль трассы в темноте. Ни фонарей, ни ориентиров, ни даже проезжающих мимо машин – ничего не было. Но я знала, что доберусь до сына, какие бы дороги мне ни довелось преодолеть.
Даже если понадобится идти всю ночь. Даже если придется стереть ноги в кровь. Даже если каждое движение станет пыткой.
Первое. Она устроила разгон.
Второе. Она ударила.
Третье. Она ушла.
Разнесла по всем фронтам. И перед кем? Не бабки под подъездом свидетелями стали. Свои. Весь состав.
Это, блядь, лютый пиздец.
И дело не в гордости. Не в понтах. Не в самолюбии.
Это, мать вашу, поражение в основание. В гребаную суть меня.
Милка не просто авторитет мой шатнула. Она ослабила всю конструкцию.
Когда только выбила стакан и подняла крик, я, ясен пень, вместе со всеми охренел. Но на инстинкте оперативно сориентировался. Без промедлений по заученному протоколу пошел, когда давить бунт полагалось силой.
Меня же по жизни хер подкосишь. Что бы ни происходило, с холодной башкой не сходил с заданной траектории. И минимально не выбивался. За ребрами будто дополнительная подложка имелась – вмонтированный бронежилет. От себя же. Личный щит. Даже в самых жестких операциях – сука, с врагом впритык – не вылетал.
Но тут, блядь… Если начистоту, хуярило эмоциями с первых секунд.
На столкновении с непрописанным сценарием систему нещадно засбоило. Оно и неудивительно. Я, мать вашу, почувствовал себя зеленым-зеленым. Салагой, который не то что с врагом, даже с собственной женой справиться неспособен. Все посыпалось. Пошла по пизде не только внешняя, но и внутренняя вертикаль.
Умом догонял, что передо мной не какая-то там истеричка. Что на все есть причины. Что рвет Милку, потому что довели до предела.
Но по уставу и неписанному кодексу чести должен был сохранить высоту. Сохранять, пока не разбросало по периметру мозги. Это, блядь, вшито на подкорке. Вот и наехал на СВОЮ – сквозь собственные ярость, стыд и страх – как чертов танк.
Только бы остановить. Только бы удержать контроль.
Но Милка не подчинялась. Сука. Ни в какую.
А когда я повысил градус, влупила мне по лицу.