С таким я, мать вашу, не то что не сталкивался… Ебаный, на хуй… У меня даже в оперативной матрице похожих пунктов не содержалось. Ни в бою, ни при штурме, ни уж тем более на гражданке по роже меня не били. А тут – баба. Пусть и СВОЯ. При всех.
Она не ударила. Она меня выключила.
В ушах встал гул, как от взрыва. Мир дернулся и завис. Все рефлексы насмерть коротнуло.
Я, без преувеличений, озверел от этой подачи.
От того, что она себе позволила. От того, что все это со мной.
Со мной, блядь.
С внутренним подрывом вальнули вышибающие ту самую основу эмоции. И сходу по всему организму врубило сирену боевой тревоги.
В моменте угрозой стал. Себе. И другим.
Но прямо по курсу не террорист. Не обколотый отморозок. Не горелый псих.
Жена.
Что с ней делать? Как все это вытащить, не потеряв головы?
Включил все механизмы сдерживания. Перекрыл подачу кислорода. Заблокировал импульсы. Дал на зверя наркоз. Максимум. До клинической.
– Не смей так со мной разговаривать, – вытянула та, что сама не просто в позу встала, а в лобовую пошла.
Я не отреагировал.
Все вокруг не просто застыло. Все, на хрен, умерло. Муха не летела. И я стоял с тем лицом, с каким стоят на похоронах. В прощальном строю. Ни одним мускулом из регламента не выбился. Хоть глаза и горели. Как никогда прежде горели.
За грудиной твердь. Но эту твердь трясло.
Особенно, когда СВОЯ уходила.
Пошли расколы. По всем направлениям.
А я стоял и смотрел ей в затылок. Не бросаясь в атаку, держал точку. По связи, которая у нас хоть и рваная, один хер, не потерянная, приказывал ей, блядь, вернуться.
Что бы там внутри ни выло, гордость стояла стеной.
Выше ее «люблю». Выше моего «до гари». Выше всех «мы».
Злость залила всю проводку.
На этих агрессивных мыслях нутро закрутило в мясорубку.
Но я стоял. Потому что не из тех, кто ползает. Лицо, грудь, спина, кулаки – в цемент. А под ним – адское пламя. Все тело в тонусе. Пульс на грани. Между лопаток ледяной пот.
Объект покинул зону покрытия. Система слежения потухла. Только один радар орал, уверяя, что конкретно на той, которая наперекор идет, мир, сука, клином сошелся.
На хуй.
Сгорю здесь. На месте. На своей позиции. В агонии, но не на коленях. Не сдам себя. Даже ей. Даже если на кону выживание. Не просяду.
Повел взглядом по зашевелившейся толпе. Десятки свидетелей падения моего режима раскидали свои глаза кто куда. Только не на меня. Делали вид, что ничего не было, чтобы не добивать. Мне их поблажки не уперлись. Знал, что сам себя добью.
Веселье кончилось.
– Давай пойду за ней, – вызвался Косыгин.
Никак не успокаивался. Рыцарь, блядь, на побегушках.
– Не суйся, – отрубил, закачивая в легкие кислород.
Все в курсе: тренированный боец без воздуха протягивает от двух до пяти минут. После – необратимые последствия. Я держал три. Мой личный максимум. Что странно сейчас – с первым вдохом не оценил, как обычно, привилегию жить.
Не насытило.
Будто не тем воздухом дышал. Или не тем человеком стал.
Снова по потерянным лицам товарищей. Долженко, сцепив руки, в полном загрузе смотрел в полотно стола. Переверзева, открыв было варежку, намеревалась что-то вальнуть, но поймав мой взгляд, стушевалась, к херам.
– Я пойду, – дернулась Маринина, демонстрируя недовольство, которое, кроме нее, очевидно, никто больше выразить не посмел бы.
Я зажал пасть, чтобы не сорваться. Двинул челюстями до щелчка.
– Всем, сука, оставаться на местах, – зарядил, как бывало на штурме. И без какого-либо просчета кинул себя в наступление: – Моя жена – моя зона ответственности. Сам решу.
Переобулся в полете.
Но все это не про сопли. Не про бег за бабой. Это восстановление режима безопасности. По тому же треклятому кодексу чести я ни оставить жену в беде, ни кому бы то ни было делегировать не мог.
Не мог, блядь.
В дорогу рванул не сразу. Хер знает, что пытался по мозгам разнести, но, махнув в запале к тачке, выждал. Пока курил, сердце долбило в бешеном темпе. Из-за этого грудь взлетала, как при гребаном выбросе – аж ребра бренчали.
Привык рассчитывать на свои силы. Я же, сука, в огне не горю, под давлением не ломаюсь. Что бы не прилетело, в любом замесе вытягиваю. Создан под крайняк: чем жарче ад, тем злее собираюсь.
Но, тут, блядь… Сомневался.
Впервые в жизни в себе так жестко сомневался.
Выстою?
Какая там стойкость… Ебаный… Крутило всего, аж суставы выворачивало.
Прыгнул в тачку. Вырулил на трассу. Врубил дальний.
Метров через триста увидел СВОЮ.
Сердце в ту же секунду трансформировалось в бронебойный таран. Хуярило так, что грудную клетку вело. Пулеметная очередь в упор не дала бы такого эффекта. Сука, я весь вспотел от этого накала.
Она держалась у обочины. Шагала, не оглядываясь. Как на марш-броске, хоть и одета была в это гребаное платье.