Но у меня не было права размениваться на слезы, крики и обслуживание своих страхов.
Плакать буду потом. Сейчас – не время.
Сколько бы боли во мне ни скопилось, я по-прежнему любила Руслана.
Я уважала его как мужчину.
Его выбор. Его позицию. И даже его сомнения. Все его чувства. Без исключения.
Я понимала, что не могу влиять на его личность. Так же, как и он на мою.
Но я оставалась его женой. Не по паспорту. Душой и телом.
Я растила нашего сына. Держала быт. Собирала посылки. Писала письма.
И молилась.
Без крестов и свечек. Просто становилась перед Богом на колени.
Невзирая на вросшуюся в каждый орган боль, чувствовала, что в силах уберечь Руслана перед всем миром.
Молча, терпеливо, с прямой спиной и пульсом на грани выгорания я ждала его дома. Пусть такого же непреклонного. Пусть даже полностью охладевшего. Главное – живого и невредимого.
Когда Чернов позвонил, первой моей реакцией был страх. Я не то что из запрограммированного равновесия вышла. Казалось, душа тело покинула. Имя его, наверное, прокричала. Вопрос, восклицание, отчаяние – в интонациях было все.
Голос Руслана разительно ровно звучал.
Но это был его голос. Его. А потому он вошел мне под кожу, как каленая металлическая стружка. Ранил. Разволновал до озноба. Так сильно, что стало в каждой клеточке тела физически больно.
Все, на что был способен мой организм, справляясь с эмоциями, которые накрыли, как ураган – рыдать.
Но плакать было рано. Нам еще нужны силы.
– Совсем сказать нечего?
Заставил собраться.
Как говорить о простых вещах, когда хочется просто всем сердцем объять? Училась в процессе.
– Ты же там… ни с кем?..
И вопрос этот, и сам голос – грубоватый и рыхлый, будто надорванный – дали понять, что Руслан Чернов все еще мой. Что не охладел. Что ему не все равно.
Господи…
Мое сердце не то что до предела расширилось… Гораздо дальше границ нормы ушло.
– Ну ты что?.. – пожурила Руса на выдохе.
Бережно и нежно. Со всем уважением.
Как мог подумать только?
Хотела сказать, что люблю. Но Чернов резко попрощался и отключился.
Я снова собралась. Снова замкнулась.
В себе. Все в себе держала. Держала, но толком не переживала.
Относительно Руслана настолько зажатой была, что даже ночью, наедине с собой, не выпускала. Уже не могла.
Душевное состояние пошатнулось. Стало каким-то нестабильным.
Но Сева и быт под это подстраиваться не могли. Жизнь шла своим чередом. Требовала моего участия, внимания, сил.
Так что пару дней спустя собрала себя, сына и, как ранее планировала, поехала с ним в родной городок.
У мамы, несмотря на ее выходки, довольно-таки быстро восстановила ресурс. Наверное, потому что в нашем случае она для меня – тот самый дом.
Мама то обнимет, то погладит, то похвалит. А как сладко спится под грохот на кухне!
До обеда, пока работал рынок, мы с Севой жили в том же ритме, что и дома, но все равно мне было как-то спокойнее.
Закинув в кастрюлю нашинкованную капусту, на автомате оглянулась к сыну. Минут пятнадцать назад у нас с ним был перекус – творожок с яблочным пюре. После такого Сева обычно летал по квартире, как заведенный. Но сегодня я прибегла к хитрости – дала ему в придачу на самостоятельное употребление кусочки банана. Пока он жамкал пальчиками экзотику и жадно слизывал с них сладость, у меня была возможность доварить обед.
Кроме всего прочего, Сева не выпускал из ручки ложку. Использовал, конечно же, не для еды. Как своеобразный инструмент.
– Ма-ма-ма-ма-ма-ма… – выдавал без пауз, от всей души барабаня по пластиковому столику.
– Прям рок-концерт, – пошутила я, улыбаясь.
Стул для кормления, находящийся рядом шкафчик и сам сын – все было перепачкано. Сын, естественно, сильнее всего – мякотью банана даже волосики были залеплены. Казалось, чистыми у Севы оставались только стопы. Колени-то точно нехило «пострадали».
– А-да-да-да-да-да… – новый куплет завел.
Наклонившись, поймала дергающуюся в общем ритме пяточку. Сын сразу же, чисто по-мальчишески, визганул – почти зарычал, звереныш – и громко захохотал. Не видел, что происходило под столиком, но понимал ведь, что это я трогаю. Провоцируя на новый контакт, захлебываясь восторгом, еще активнее ножками задрыгал. Когда я снова поймала, еще сильнее рассмеялся.
Я тоже смеялась.
– Попался! – восклицала, разгоняя веселье.
Так и доваривали борщ.
Бегала от доски с зеленью к Севе. И обратно.
– Ма-ма-ма… – бомбил он в промежутках. Когда долго, по его мнению, не подходила, выкрикивал более требовательно: – Ма!
И я тут же поворачивалась и ловила его за пяточку.
Пока борщ доходил до нужной кондиции, не переставая играть с сыном, шустро навела порядки. Потом умыла его, одела и вывела на прогулку.
Несмотря на снег и на то, что Сева не оставлял попыток загрести в рот целую пригоршню, пробыли на улице не меньше двух часов.
– Нельзя, сыночек. Он холодный, грязный и совсем невкусный, – вразумляла я, страхуя.
В объемном комбинезоне он то и дело заваливался. Из-за этого, как ни странно, не злился. Только ворочался, как перевернутый жучок, и забавно пыхтел, пока я помогала снова встать на ноги.