Сам разматерился, когда увидел через штору тень отца и услышал его притрушенный бас.
– Черновы! Проверка позиции! Открывать, едрен батон! – это он врубил, судя по всему, нам. А потом к теще и матери с комментариями обратился: – Ха! Ну что, устроили, значит, еблевое побоище. Немудрено. Год же боекомплекты копили. Глядишь, второй внук не за горами!
– Ну не за горами, и слава Богу, – выдала мама.
– Слава! – поддержала теща и перекрестилась.
Я вздохнул, взглянул на приглаживающую волосы Милку и пошел открывать.
Только вышли с Милкой за порог, понеслось.
– Зятек! Живой! Родной! Ой, не могу… – гасила теща сиплым и ломанным, идущим из самых глубин, голосом. Прижимая ладонь к груди, то ли плакала, то ли хохотала – хер поймешь. Одно точно – объемы под «леопардом» ходили. – Дай расцелую, – выдав намерение, тотчас его исполнила. Я принимал на уверенном. Пока теща, закончив с дежурными объятиями, сварливо не заорала: – Людка не обижает? А то я ей…
– Хорош уже, – обрубил глухо. Со всем уважением, но настоятельно. – У нас все по уставу. Не лезьте со своими разборками во внутреннюю дисциплину. Сами порешаем.
– А я че?.. Я ниче… – забормотала, сдуваясь. Плечи опали. Воинственность схлынула. Слезы в глазах встали, как ширма на границе радости исключительно сильного, много повидавшего и не привыкшего сдаваться человека. – Я только рада!
Кивнув, позволил ей после экспрессивного всплеска ладонями повторно обнять.
После влилась моя куда более сдержанная мать.
– Сына, – вальнула, прижимаясь. И если с тещей держался, то тут за грудиной дрогнуло. Крепилась же, вдыхала, гладила… То ли в разлуке дело, то ли в смертельной опасности, по краю которой все эти месяцы ходил, то ли в наличии «Добрыни» – эмоционально, без перекладных, рванул в ранее детство. В те дебри, в которых нуждался в ней, и которые, казалось, забыл. – Хоть бы показался, а! – заругала по-доброму. – Переживаем ведь! Скучаем! Ждем! – акцентировала, задевая все глубже. – Слышишь меня? – со счастливым смехом обхватила ладонями лицо. Разглядывая, вслух проговаривала: – Жив, здоров, не исхудал?
– Звонил же, – напомнил с угрюмостью, за которой тупо прятал все, что расшевелила. – Порядок. Все путем.
– Должна же я убедиться! Воочию!
– Да не гони…
Но на ребра давило.
Скучал же.
И по разбалтывающей нутро нежности матери. И по бесячим наездам отца.
– Угу, угу, – забухтел батя, будто мысли мои прочитав. – Гляди, какой взрослый… Большой да важный. Вырастили. Воспитали. А он теперь и поздороваться не заедет. Это я, отец, – с нажимом, – трясти костями в жару да через весь город должен. Я, – шпарил с до боли знакомыми замашками. Настолько предсказуем был, что растянутое с ехидцей: – Понимаешь… – предвидел за секунду до того, как он выдал.
– Ты поругаться приехал? – вскинулся, мрачно сдвигая брови.
Отец скривился, демонстративно сплюнул, затолкал кепарь на затылок и полез обниматься. Чисто по-мужски – молча, нахраписто, крепко.
У меня в глазах темнота поплыла. Не от силы отцовской, вестимо. От шквальной волны, что ударила по груди.
Старый же. Батя.
Как ни держал лицо, внутри чиркнуло. Загорелось и пульсом пошло.
И вроде не разводили особо сырость, а синева Милкиных глаз заблестела.
– Ты че раскисла? – хрипнул, притягивая к себе.
– А не все такие деревянные, как ты, – гаркнул маячащий сбоку батя.
– Сначала: «Не ной», «Ты мужик или кто?», а теперь соплей ждешь? – выдал с усмешкой. – Воспитал же.
– Травма у тебя, я не пойму?
– Да отстань ты… – отмахнулся. За спиной застучало. Пятками по полу. – Разбудили нам «Добрыню», – выдал буром, а внутри так тепло стало.
Оборачиваясь к богатырю, просел при виде его округлившихся глаз.
– Мидеть?! – выдохнул малой, не переставая перебирать ногами.
И тут уже на серьезе потекло по нервам.
– Нет, сын, не медведь. Дед родной.
Батя фыркнул, снял кепку и опустился на корты. Сева – без остановок же – влетел ему в грудь снарядом. Влетел и заржал. Дед, затискав мелочь, тоже хохотнул. А через две секунды, якобы строгим голосом, напомнил:
– Где честь, боец?
И малой отбил – с четко поставленной ладошкой, с прищуром и с выдержанным замиранием.
Я смотрел на них и думал: вот оно звено. Связь. Чисто мужская линия.
Дед. Отец. Сын.
И каждый, так или иначе, зеркалил другого. В походке. В повадках. В голосе. В упрямстве. И в этой невозможной душащей любви, которую принято прятать за броней.
После, ясен пень, окружили бабушки. Окружили и захватили.
С одной стороны – моя мать:
– Где панамка? И ножки-то босые… Мил, скорей, дай нам сандалии.
С другой теща:
– Яблочко будешь? А булочку?
И снова моя:
– Писять хочешь? Пописаем?
Малой едва успевал крутить головой, поднимать ноги, отвечать и на все сразу реагировать.
– Караул, нах, – дохнул я, перехватывая взгляд СВОЕЙ. – Вы надолго? – жахнул родне без всяких вступлений.
Они, ясное дело, раскудахтались, но, черт возьми, и не думали обижаться. Накрыли на стол, расселись, вмазали по стопке той самой вишневой наливки… С холодцом-то, хули. Таская, трещали все активнее.