– Дед же с твоим рождением в запас ушел, – зарядил батя, прохаживаясь по мне взглядом. – Мать через пару месяцев на службу рванула, а он сидел. С рук тебя не спускал. Муштровал на раз-два. Не помнишь, нет? Ты у него даже на подушке «смирно» лежал. А в полгода кулак по команде сжимал.
– Ой, а Люда в полгода уже первые слова говорила! – врезалась в этот лютый бред теща.
Мы с Милкой только переглядывались. Мама хохотала.
– Вообще не плакал. Головой клянусь, ни разу не слышал, – поднимал градус батя. – На первом дне рождения уже строевую отбивал. Не помнишь, нет?
– Это моя Людка в саду всю группу читать научила! Воспитутка – в запой… А эта, – наваливала, хитро кивая на дочь, – всех накормит, вымоет, по горшкам раскидает, спать уложит, сказку прочитает, позаплетает, занятие проведет…
– Мам, ну что ты сочиняешь?! – вспылила Милка. – Не перегибай.
– Ну ты, пасатри! – засвистела теща, возмущенно треская ладонью по столу. – Все-то она лучше матери знает! А мать, получается, врет? Мать врет! – ударила мощнейшим тоном. Никто не удивился. Даже наворачивающий оладьи под повидлом «Добрыня» не шевельнулся. Эта теща… Очевидно, у нас у всех она уже в крови. – Мне поднять архивы?!
– Какие еще архивы? – вздохнула жена, устало потирая висок.
– А тетя Ира для тебя не авторитет, что ли?! Она все помнит! Все подтвердит! И эта… Как ее?.. Райка-руки-крюки! Она, между прочим, в то время кухаркой в саду работала.
– Тоже мне архиваторы, – буркнула СВОЯ.
Я высадил на стол локоть и, растянув под носом большой и указательный пальцы, прикрыл тянущийся в ухмылке рот.
– Вот именно! – жахнула теща. И скомандовала, поднимая стопку: – За архивы!
И мерялись полкан с комерсшей, пока до высшей кондиции не дошли. А как дошли, то затянули «Там, где клен шумит…».
– Ой, ну зачем же такие грустные песни? Давайте что-нибудь веселое, – перенаправила мама, промокая платком уголки глаз.
И эти двое, раскинув крылья, врубили «Дельтаплан».
Мама подпевала. «Добрыня», сверкая всем набором зубов, с восторгом аплодировал. А мы с Милкой, покачиваясь, целовались. Само собой, не с языком. Но так – хорошо вприсоску. И никто нас не остановил.
– Все! На рыбалку! – скомандовал батя ближе к вечеру. – А то с этими бабами можно и характер потерять. Да, Всеволод?
– Всеволода еще попробуй испорти… – засмеялась мама. – Там не характер, а бронепоезд. Только на рельсы поставь, и попрет.
Я хмыкнул.
И подумал: как бы нас ни корежило от закидонов родни, пока у нас есть эти посиделки, держится семья.
А это, хоть ты тресни, счастье. Не громкое. Но настоящее.
– Ты че, в танке? Че нахлобучил? – рубанул, косясь на ватную ушанку бати. – Жара же. Сам орал, что плавишься, как сало на сковородке. После всего… упаковался, блин.
– Ыба! – гаркнул не сводящий глаз с поплавка «Добрыня».
Вскочил на ноги, лодка даже не качнулась, но я на рефлексе придержал за локоть, чтобы на эмоциях за борт не ушел.
– О, гляньте, заговорил… – пророкотал батя с исключительным спокойствием. – Зато комары мозги не грызут, – пояснил со знанием дела. На подсказки внука, ухмыляясь, все так же без напряга взялся подсекать. Ближе к поверхности удочку начало вести. Сева заорал, предвкушая размеры улова. А батя, поддав корпус назад, запыхтел сквозь зубы: – Ты посмотри… Сволочь какая… Гад морской… Сюда иди… Сдавайся, падла…
– Ыба! Давай-ся! – подхватил малой.
– Не дергай ты, сорвется, – просипел отцу, перетягивая «Добрыню» себе между колен и закрепляя там. – Мягко веди. Одной линией.
– Не учи ученого, е-мае… – рыкнул батя, но совету последовал. И как только над поверхностью воды блеснул пузом здоровенный луфарь, от души загоготал. – Аха-ха-ха! Хороший какой! Зубастый! С метр будет! Е-мае! Махина!
«Добрыня» от восторга аж присел. Повиснув на моих коленях, на пару секунд притих. А потом, когда чешуйчатый благополучно плюхнулся на дно лодки, взвился как пружина вверх.
– Ыба! Ыба! Ыба! – кричал, отбивая чечетку.
Батя еще давай показывать луфаря вблизи. Потрогать позволил. Счастью Севы не было предела.
– О-о-ф… Нисе-бо! Байшой фост!
– А то. Целая подводная лодка, – важничал отец. – Зубы, глянь, какие, а…
– Огомные, – заключил «Добрыня», округляя глаза и сотрясая руками воздух.
Старый со смехом потрепал его по макушке и, хрустнув костями, уселся обратно на банку.
– Все, братцы, – хрипнул довольно. Вытирая под ушанкой пот, заключил: – На уху есть. Не стыдно возвращаться.
– На уху? – хмыкнул я, бездумно обнимая сына. – На весь поселок варить собрался?
– Да хоть и на весь… Почему нет?..
– Ну-ну.
– Алексей и Михаил должны подтянутся. Понятно, что семьями. А там еще… То ли сослуживцы твои, то ли однокашники из академии, то ли все в куче.
– Сообщаешь, как всегда, вовремя, – буркнул я, слегка ошалев.