– А че нам?.. Главное, чтобы стол не пустой был. А с нашими хозяйками – это исключено. Остальное по ходу дела отладим, – заверил с тем же спокойствием. А потом, резко переключившись, вдруг без каких-либо прелюдий зарядил: – Я че сказать-то хотел… Повезло тебе с женой, е-мае. Как смотрит на тебя, замечал? Как на старшего. С уважением. С лаской. От души угождает. Все при том, что стержень в ней самой – железобетон. А почему? Потому что любит. Как есть любит. С возрастом такие вещи, знаешь ли, невооруженным глазом видишь, – акцентировал, покряхтывая. – И ты, смотрю, остепенился. Гибче стал. Проще. Человечнее. Сам, чуть что, ее глазами ищешь.
– Да не грузи, – толкнул я глухо. Каждое слово отца гвоздем входило в броню. Нутро под ней заныло и тотчас забродило, давая максимально неловкую хмельную реакцию. – К чему этот треп?
Но бате – хоть бы хны.
– Зная тебя, честно, и не думал, что вы с Людмилой Ильиной… кхе-кхе… – прокашлялся, когда я, ясен хер, мрачным прессом даванул, – …что вы вообще когда-нибудь на одной волне сойдетесь. Даже планов таких не строил. Представь мое изумление, когда здесь, – кинул взглядом за плечо на дом, – вас вдвоем застали. Думал, разорву тебя. Ну потому что… Знаю же подлеца! Такую девчонку попортил! Жалко же… Жалко, – пробрюзжал и, заморгав, так тяжело сглотнул, что у меня внутри все сжалось. А когда отпускать стало, долбаная часть со свистом ушла вниз. – Потом беременность… – пробормотал, глядя на беззаботно пританцовывающего в кольце моих рук «Добрыню». Сцепляя пальцы на запястье, с трудом держался, чтобы не стиснуть мелкого. От него сейчас штормило, мать его, аж вело. – Снова думал, убью… Но сошлись. А потом, смотрю, притерлись. Срослись. Выстояли. Знаю, что тебе на горло своему характеру пришлось наступать. Вот тем, что смог – горжусь, – выдал, прижимая ладонь к груди, словно под гимном стоим. – Семья – самое дорогое. Что бы вокруг ни творилось – цени, береги, держи. Не просри.
Я увел взгляд за горизонт. Зарево заката било по глазам, как сварка. А я не моргал даже. Не мог. В каком-то оцепенении застыл. Чтобы разбить, пришлось скрипнуть челюстями. За скрежетом пошли медленный вдох и постепенное расслабление окаменевших мыслей.
– Не просру, – все, что смог выдавить.
Не для красного словца. Спустя этот адский год был уверен в том, что буду – бля, буду – шеймить свою сраную гордость, учитывать интересы Милки, присматриваться, прислушиваться и выводить нас в плюс.
Батя кивнул. Похлопал по плечу.
И замолчали оба.
Только Сева, расслабившись, бубнил что-то и молотил пятками по дну лодки до самого конца рыбалки.
Швартанулись. Вытряхнули улов. Побрели к дому.
Там, как и предполагалось, уже вовсю движ кипел – раскладывались столы во дворе, носились скамейки, стелились скатерти и половики, гремела посуда. От печи в саду шел дым и разлетались охренительно-вкусные ароматы еды. На кухне, судя по мелькающим в открытых настежь окнах силуэтам, суета дублировалась – под руководством моей драгоценной тещи что-то резалось, шкворчало и душилось.
Я искал СВОЮ. Побоку на всех.
Но только мы с батей ступили за ворота, нас окружили. Братья, невестки, племянники, сослуживцы, бывшие сокурсники – все лезли обниматься.
– А ты че думал? – выдал Айдаров. – Год миновал! Мы же договаривались! Только пошел слух, что ты вернулся – все мигом организовались.
«В рот ебать, какая радость…» – мрачно крутнул в голове, как только вычленил в толпе Косыгу.
Сердце забомбило очередью, словно могло этого патлатого падлу расстрелять.
– Ну че? На месте былой славы… – толкнул, со смехом раскидывая свои лапы. – Че ты как не родной? Скажи, что не скучал… – топил с привычной легкостью.
– Гнида, сука. Не хватало тебя, как мозоли в рейде. Еще лет сто прожил бы ровно, – бахнул, не повышая тона.
Но обнял гада.
Потому что знал, что больше к моей Милке не полезет, что бы ни чувствовал. А если и полезет, она дистанцию выдержит.
– Как ты? Не женился? – двинул я, подхватывая на руки кружившего рядом «Добрыню».
– Не всем так везет, Чернов, – быканул Косыгин со своей фирменной ухмылкой. Задержал взгляд на малом. И отметил: – Все больше на тебя похож.
– На кого же еще?.. Мой же, – отбил я.
– Говорю же, счастливый.
Пацан заерзал, закрутил головой. Пробивая взглядом по все еще пустым столам, явно искал, что схомячить. Проголодался в море – как пить дать. Милка это, очевидно, раньше меня поняла. Подошла к нам с бутером – маленькой, будто специально для «Добрыни» жареной котлетой на куске хлеба.
– Держи, рыбак, – шепнула, подавая мелкому перекус. Тот сходу повеселел. Схватил, вгрызся и начал так жадно жевать, будто мы его неделю не кормили. Я усмехнулся. СВОЯ – тоже. Только потом, глянув на Косыгина, поздоровалась: – Привет, Жень. Давно не виделись. Как дела? Как работа?
– Все отлично, Людмила. Привет! Сама как?
– Хорошо, Жень, – шепнула, выдавая счастье тоном и глазами.
И все бы ничего. Все заебись. Все под контролем. Но то, как Косыгин смотрел на нее – с немым, сука, обожанием – при всей уверенности, расхуярило мне диафрагму.
Он не мог ее не любить. Я не мог на это не реагировать.