Меня всегда, мать вашу, будет задевать. Так или иначе.
Терпел, тупо считая, сколько секунд он на нее так пялился. Не дикарь же. Держал табло. Но стоило Милке забрать сына и уйти в дом, повернулся всем корпусом и, нависая, вбил последнее китайское предупреждение:
– Ты, если с фильтрами не умеешь, вообще, на хуй, на нее не смотри. Заебал.
Тон ровный. Без наезда. Но с глаз предохранитель уже снят.
Косыга залился красками.
– Соррян. Не спецом, – выдвинул сипло. – Твоя же…
– Вот именно – моя, – продавил я жестко. – Даже пасть свою не разевай.
– Да понял я. Понял. Дружба выше. И семья ваша не вызывает вопросов. Ненароком получилось.
Я стиснул зубы. Кивнул. И двинул в дом, намереваясь принять душ. Там, конечно, черт знает что творилось. Все носились и орали.
– Люда, соли мало! А я говорю: мало! Добавь!.. Так, салат пора заправлять! Че он вхолостую преет? Где соус? Тоська, ты еще его колотишь? Это тебе сметана на масло, ой ли?! Сюда быстро! Та-а-ак… А морковку кто резал? Ну что за люди?! Что за люди?! Крупно, Тося, крупно! Доведете меня! Нож в мойке кто вот так оставил? Я спрашиваю, кто оставил?.. Тоська, поедешь ко мне! Ой, поедешь! Я тебя жизни научу! – в главных ролях ходила, как я сразу подметил, теща. – Дай ребенку блинчик! Что ты за мать?! Да зачем с творогом, Люда? С мясом! Он же мужик! С мясом! Господи, все сама! Все сама! На, ти, ти, соколик, Всеволод Русланович, бабин пирожочек, – резко сменив боевой тон на сюсюкающий, защебетала с «Добрыней». – Голодный, да? Ну все, все… Ешь, не спеши ток. Бабуля тебя ни-ког-да в обиду не даст! Пусть зарубят себе все на носу!
– Уймись уже, – строго приструнила Милка. – Помолчи, Бога ради, хотя бы пять минут…
Я усмехнулся и зашел в ванную.
Там тише, конечно, не стало. Все слышал, пока мылся. Еще и замок кто-то периодически вырывал.
– Че ты прешься? Че ты прешься? Не видишь, заперто?! – и тут успевала теща.
– Так ведь непонятно… – узнал я голос одного из тех, с кем первые полгода шерстили приграничье.
Блядь… Ну теще-то похую, кого воспитывать. Хоть с погонами, хоть с медалями, хоть с боевым, сука, ранением – поблажек не дождется никто.
– Мне табличку повесить? Сказано-велено: по нужде – на улицу! Хоть в море ссыте! У нас канализация не резиновая!
– Господи, мама… Простите, офицер…
– Да какой офицер, Мила… – со смешком пришел в себя Бастрыкин. – Игорь.
– Да, Игорь, извини… У нас мама недообследованная…
Я хохотнул и вывалился в коридор. На выходе дернул Милку за руку и, не расшаркиваясь, увел в комнату.
– Идем. Найдешь мне чистую одежду, раз у нас гулянка.
В спальне мы, ясен хер, задержались. Как пацан, закреплял позиции. Взял ее губы. Вкус натаскал. После даже перебивать куревом не захотел. Сел за стол вместе со всеми. Батя неожиданно уступил место во главе.
– Это твой вечер, – брякнул и ушел к братьям.
Без лишних слов. Просто передал командование.
Я разлил горючее всем, кто рядом сидел и изъявил желание. Подхватил свою стопку. Поднялся. Все остальные – даже дети – подорвались следом.
«Хер знает, что говорить… Не балабол же…» – пронеслось в голове.
Но молчать – тоже не дело.
Выдохнул. Прошелся взглядом по лицам.
Теща. Мать. Отец. Братья. Родня. Друзья. Сослуживцы. «Добрыня». Милка.
– За дом. За всех наших. За СВОИХ, – выдал без нажима.
Но вложил все те чувства, которые тянули в малую родину.
– За СВОИХ! – громыхнули гости хором.
Хлопнули и осели на лавки. В моей тарелке нисколько не чудесным, но самым родным образом лежал фаршированный перец. Горло сдавило. Не за вилку схватился. А за Милку. Пустив руку по хрупким плечам, сдержанно прижался губами к виску, волосам… Ею и закусил. Без слов. Хоть глотку и плавило «спасибо», вытолкнуть его не смог.
Милка, вскинув взгляд, с нежной улыбкой зарядила:
– До гари, боец?
Я не спасовал.
– До гари.
И она сама поцеловала. Просто прижалась губами, а меня рубануло разрядами.
«Добрыня», медведь, естественно, всю малину испортил –вцепившись Милке в платье, стал карабкаться вверх, пытаясь встать на ее колени ногами.
– Ты че творишь? – ругнул я резко. Он накуксился. Но зареветь не успел. Я забрал к себе. Вручая кусок отбивной, пояснил: – Либо сидишь, как положено. Либо отправляешься в свой стул.
– Неть, – мотнул головой. Все еще хмурый, высунув язык, он принялся полным ходом облизывать биток. – Селовод не хосет в свой стул, – озвучил противным от вредности голосом. Но особые усилия приложил, чтобы, сотрясая раскрытой ладонью, сообщить: – Там нет еды!
Все, включая Милку, захохотали.
Я улыбнулся. Но тон держал.
– Тогда веди себя как мужик.
– Хойосо, – согласился уже на позитиве. А после, крутанув головой назад, обезоружил: – Лю, – жахнул, прикасаясь жирным пальцем к моим губам. – Па-па, – со всей тщательность выговорил. И повторил: – Лю.
Я двинул плечами, чтобы незаметно ослабить вспыхнувшее под ребрами жжение. Прочистил горло.
И прохрипел:
– Я тебя тоже… Люблю.
«Добрыня» засиял. И вернулся к своему битку.
А я застыл, не зная, как все-таки, сука, дальше дышать.