Сглотнул всухую. Собрался.
Встали, взял на прицел в упор. Глотку без задержки стянуло узлом. И садануло жаром от узла этого до самого паха.
Что за вид, мать вашу? Я и так на грани.
Лицо. Волосы. Фигура. Глаза в кучу. С отрубленными, на хрен, эмоциями, но в кучу. На ней. Вперился и застыл.
Не помнил такой. Не видел.
Грудь сжало до отказа. Не по размеру эти ощущения. А девать куда? Кинуло в дрожь. Так до конца гимна и закоротило. Все казенное с ней слилось. Само понимание ответственности. Долга. Родины.
И желание. Звериная тяга. Не вытравить.
Да и, когда все стихло, козырнуть выдержкой тоже не вышло. Она взгляд сместила. Только потом я.
Один хер, запечаталось. Перематывал.
Изгибы в обтяжку. Огонь в глазах. Блеск на губах.
Жар поднялся обратно. Даванул, будто ударная волна после детонации. Вскрыло. Пошел по венам заряд.
И я вдруг задумался, как ее называть теперь.
Библиотека – давно не клеилось. Ильина? Так не Ильина она. Люда? Тоже не то.
Сжал губы. По челюстям прокатило током.
Мысль свернула не туда. Разбушевался в башке резонанс. И запросилось на язык что-то иное. Жестче. Но ближе. Свое.
Блядь.
Посмотреть еще раз – конкретный пиздец.
Посмотрел. В груди тут же сработала растяжка.
С трудом выгреб, чтобы увести взгляд.
Еще тяжелее было не пялиться, когда оказался рядом. Прошли в банкетный зал. Сели. Она по левую руку – как положено. В висках, в ушах, под ребрами – все закололо напряжением. Мышцы сбились жгутами. И понеслись ожоги, как после химички. Необратимые.
Гул голосов, движения, звуки разливающегося алкоголя.
Взлетели рюмки.
– За отряд! – толкнул кто-то из верхов. – Гордимся. Уважаем. Ценим.
Взял свою стопку. Хлопнул.
Прежде чем вернул пустую тару на стол, выцепил, как Люда, все так же не поднимая взгляда, кладет мне на тарелку кусок отбивной. Уставился. Отстраненно отмечая, с какой дурью алкоголь жжет слизистые, смотрел на подернутые мурашками ключицы той, которая считалась женой, будто собирался их пересчитывать. А лучше бы… Выгрызть.
Дышать стало тяжело.
– Закусывай, – шепнула без давления.
С той кроткой заботой, которую я раскусить не мог. От нее пробило дрожью уже меня, как не уходил в зажим.
Кинул мясо в рот. Прожевал.
– Сама-то ешь, – толкнул грубовато. – Что тебе налить?
Посмотрела в глаза, чтобы своими выдать какую-то дикую смесь. Что там было? Хрен знает. Но прошило до самого нутра. Под диафрагмой осталась воронка.
– Сок, пожалуйста, – попросила вполне ровно.
Холодно. В духе Библиотеки, в общем.
Налил. Проследил, чтобы начала есть. И включился в разговор отряда.
Тот же чертов опыт вычленил, как поглядывали на Библиотеку другие бойцы. В основном холостые. Но и от женатых простреливало.
Умом понимал. Сам бы смотрел. На весь зал таких не было.
Понимал, но по мозгам садануло. Жестко. Без предупреждения. В черепе будто треснуло что-то... Испарение с гарью.
Гремучка лютая. С примесью ярости, которую в мирной плоскости хуй куда денешь.
Стискивая челюсти, жестко отсекал все эти ебаные взгляды.
Никакой лирики. Просто порядок.
Моя. Факт. Закреплена.
Не понял как, но в один момент, когда в разговор втянулись женщины, понеслась какая-то дичь.
– Знаете, Людмила, а ведь мы ту высадку в горах не только по зачисткам запомнили, – вальнул с ухмылкой Володин. – Чернов как ошпаренный домой рвался, едва услышал, что тут, на гражданке, роды. В одну харю, черт, через все хребты переть намеревался.
– Медведь на инстинктах, – хохотнул Долженко, откидываясь на спинку стула.
– Еще бы не рвался, – буркнул Бастрыкин, разливая водку. – Жена. Своя. А за свое даже самую холодную голову сносит.
Подогретый этими разговорами, снова глянул, куда не следует. «Своя» смотрела в ответ. С удивлением, от которого щемануло так, что грудную клетку свело.
Задержался. Пока не заискрило.
– Так-то да, – отгрузил Савин, едва я выпрямился. Крутанув стопку, поднял над столом. – Ну, за тех, кто в строю.
– За тех, кто в строю, – сухо повторил я.
Выпил. Алкоголь грубо пошел. Как по ожогам.
Успокоило, обволакивая, будто маслом, когда «своя» снова что-то подкинула на тарелку. Закусывай, не закусывай – развезло.
Со стуком приземлил рюмку. Сжал ладонь в кулак, пальцы хрустнули.
Едва помянули тех, кто не с нами, «своя» вдруг поднялась.
Отворачиваясь, на ходу дала пояснение:
– Я маме позвоню… Узнаю, как там Сева…
Цокая каблуками, зачастила к выходу. Обтянутое платьем «сердце» покачивалось… Я сделал вдох. Ребра раздуло так, словно слетели ограничители. Включилось на подъеме все – плечи, грудь, пресс. Мелкая вибрация по мышцам, и спазм ушел в пах.
Я резко встал.
Без анализа. Без стратегии. Двинул по азимуту. За «своей».
Не теряя жену из виду, миновал командование, официантов с подносами и группу офицеров. В коридоре не тормозил, но и не гнал. Подошел, когда Люда уже разговаривала, прислонившись спиной к стене.
– Все в порядке? Ел? Нормально ел? – говорила вполголоса.
Встал в боковую позицию. Впритык к стене и к ней. Поджал, как щит.
Она краем глаза глянула. Нервно. С какой-то тревогой.
– Не плачет? – выдохнула, крепче сжимая телефон. – Угу… Я поняла… Спасибо… Но вы, если вдруг что, звоните… Хорошо… До связи…