Не поняла, в чем суть вопроса, пока дыхание Руслана не опалило губы. После дошло, что и смотрит он на них – плотоядно, интенсивно, жадно. Как смотрят на объект, который давно выжигал изнутри запретными желаниями. Сопротивляться им уже невозможно. Дотянуться – значит, выжить.
Я, конечно, не ожидала такого. И на миг потерялась. Во мне просто выбило предохранители.
Как же так? Почему? Неужели?..
Но…
Я быстро забыла о своем шоке. Стоило внутри всему откликнуться.
Неотвратимо. Навязчиво. До ужаса рьяно.
Трепет предвкушения – слабо сказано. Когда Чернов поднял взгляд, выдав тот самый бесконтактный ожог исподлобья, меня колотило. Едва нашла в себе смелость мотнуть головой.
Он больше не ждал. Рванул вперед и впился в мои губы.
Не было ни проб, ни плавного вступления, ни элементарной осторожности. Только жар, голод и непреодолимая, однозначно изматывающая необходимость. Наверное, Руслан сорвался. Не как боец, который входит на вражескую территорию с целью захвата. А как мужчина, который больше не может держать себя в узде.
И мы столкнулись, как сталкиваются огонь с порохом… Неизбежно. Стремительно. Судьбоносно. С треском. С ослепительным внутренним хлопком. И с пульсирующими пробросами в каждый нервный узел.
Я опешила. Пошатнулась.
Показалось, что планета вместе со мной слетела с оси.
Нашла пальцами его жилистую шею. Вцепилась. Вонзилась в кожу ногтями, как вбивают страховочные клинья в расщелины скалы.
Было ощущение, что падаю. Что бы ни делала… Только Чернов мог удержать. И он держал, сжимая ладонями бедра, талию… Сгребая всю меня. Перед тем как шандарахнуло током из-за контакта грудь-в-грудь и пошло всепоглощающее исступление, обнаружила себя в кольце. Одна рука Руслана пошла вокруг шеи. Он буквально выкрутил меня, укладывая затылком на локтевой сгиб, и припал с еще большей страстью.
Воздуха с первых секунд не хватало. Я задыхалась. И, что самое удивительное, он тоже.
Но остановиться мы не могли. Продолжали. Снова и снова. Понятие меры явно было утрачено. Нами. Людьми системы.
О Боже… Да черт с ней и с последствиями!
Усиливая наше слияние, я старалась отражать движения его губ. Сама так делать не решалась, да и не знала, должна ли… Может, это сугубо мужская прерогатива? Но охотно принимала и толчки его уверенно наступательного, головокружительно страстного, лихорадочно горячего, возбуждающе влажного, горько-сладкого и одуряюще терпкого языка.
Да, наш поцелуй не был нежным. Он был лучше. Гораздо лучше.
Истомленным. Шалым. Потрясающе мощным.
Настолько насыщенным, что каждое удачное взаимодействие отзывалось прострелами в позвоночнике, искрами в груди, чувственными колебаниями в животе и вибрациями в бедрах.
И чем дольше Чернов меня целовал, тем больше его трясло. В прямом смысле. Его грудная клетка так дрожала, словно в ней бушевал настоящий ураган.
Я упивалась и захлебывалась. Его мужественностью. Его сумасшедшей, почти звериной жаждой. Его ненасытной, буквально сокрушающей потребностью.
Мы целовались раньше… В ту ночь… Потом на свадьбе…
Но то, что происходило сейчас, не шло ни в какое сравнение. Тогда это были вспышки и точечные всполохи. Сейчас же – пожар. Поглощающий без остатка. Прожигающий до дна. Оставляющий метки – там, внутри. По тому, как трещал контроль бойца, было очевидно, что и для Руслана подобное стало неожиданностью.
Слишком сильно. Слишком глубоко. Слишком тотально.
Этот поцелуй не был ни началом, ни продолжением. Он был кульминацией. Ключом, открывающим шлюзы и срывающим все стоп-краны. Как будто все, что мы в себе подавляли, хлынуло наружу.
Мысли исчезли. Страхи рассыпались. Сомнения обнулились.
Остались только мы.
С дрожью, что распространялась по нашим телам волнами. С бешеными ударами сердец, не совпадающими в ритме, но бьющимися друг другу навстречу. И со спаянными до состояния агонии ртами.
Мы были неразделимы.
Сливались дыханием. Смешивались вкусами. Спутывались чувствами. Действовали, как единый раскачанный штормом организм.
И что с того, что молоко, и правда, потекло?
Меня волновало только то, как эта грудь ныла, как зудели соски, и как они горели при контакте с будоражащей меня порослью на торсе Руслана. Я испытывала потребность углубить этот контакт… Обострить. А потому то и дело хотя бы минимально потиралась.
Влага в трусиках все еще смущала, но я больше не убегала от нее. Не отрицала. Я принимала свою сексуальность. И с удовольствием проживала целую череду импульсов, которые в руках Чернова нарастали лавинообразно.
Он и сам… Вероятно, был уже на грани. Животом я чувствовала, как ткань его боксеров – в том месте, где находилась головка раскаленной эрекции – стала мокрой.
И эта капля… Она была невыносимо желанной.
От осознания, что это я вызывала в его теле такие реакции, распирало эйфорией. До звона в ушах. До мурашек на затылке. До тугих судорог курсирующего по моему организму удовольствия. И все эти молнии сходились в одну точку – там, где тяготило основное напряжение. Где я пылала. Где был нужен Чернов.
Он понимал… Господи, как же он меня чувствовал…