Сегодня СВОЯ подсветила значимую деталь. Прожектором, сука, по слепым зонам. А именно: причины, по которым я на самом деле все эти годы держал дистанцию.
Залипуха, восхищение, уважение, гордость – это все охуенно.
Но на гражданке мне нужна была не та, с которой в одном строю равняешься, отрабатываешь тактики, раскатываешь общие задачи и, так или иначе, меряешься показателями. А женщина.
Хоть я по натуре перманентно держу оборону, будто в любой момент жахнет атака. Рефлекс. Ебанутый. Но со СВОЕЙ начал отпускать.
А сегодня снова на позицию вытянуло. Сам не сразу заметил, что жду какого-то вызова, попыток перехвата инициативы и необходимости по-новой доказывать, кто в семье лидер.
И сам был готов спровоцировать. Будто на рожон шел. Прощупывал на инстинкты до самого дна.
Только сейчас сделал вдох и полез считывать.
Люда не менялась. Смотрела так же мягко. Спокойно. Уступчиво.
Выдохнул.
– Руслан, – обратилась тихо, не снимая с меня взгляда, который я иначе как милым охарактеризовать не мог. И все равно хлестнуло по нервам так, что аж закоротило. – Наверное, дело не просто в запахе. А в поведении. Ты не отталкиваешь, даже когда выпивший. И я бы не хотела, чтобы ты уходил. Но если надо… – запнулась на подборе слов. – Если есть необходимость побыть одному…
Вдохнул до отказа. Резко выдохнул.
– Нет. Такой необходимости нет, – заверил хрипло.
Жена поднялась. Уложила уснувшего мелкого в коляску.
И, протянув мне руку, позвала:
– Тогда давай ложиться.
Внутри меня будто сжали какие-то пружины. С хрустом и, мать вашу, диким напряжением.
Но я кивнул.
Поднялся.
Люда легко скользнула под одеяло. Мне же показалось, что следом за ней придется через болото лезть.
Понял, что напрягает: ни брони, ни балаклавы сейчас не будет.
И как, мать вашу, выдержать этот контакт?
Скинул полотенце. Нырнул.
Ударило, как только продвинулся. Аж, сука, зубы застучали.
Стиснул челюсти. Обнял.
В прицеле – губы. На рецепторах – запах. По телу – захват по всем точкам восприятия.
За грудиной будто мину закопали. Глубоко. Если рванет, расхерачит все.
Люда трогала. Всматриваясь в глаза, нежно гладила. Позволяла себе целовать: то в плечо, то в шею, то в подбородок. Замечал также, как ловила ладонью биение моего сердца. Оно билось странно. Словно напихали по всем каналам фильтры. А в фильтры эти залили бетон. Тяжело шло. Мучительно. Но с такой силой, словно собиралось высадиться за периметр своей дислокации. На вражескую, мать вашу, территорию.
Таймер считал.
Три секунды до взрыва.
Две.
Одна.
Сгреб СВОЮ и прикипел ртом так, что обоих затрясло.
Сначала насухую, грубо. До той самой гари. С болью. А потом чесанули, будто в ядах моченными языками, и, наконец, рвануло.
Рвануло так, что я аж затылком назад дернул.
СВОЯ же потянулась следом.
На запах. На вкус. На каждую каплю тех непонятных, но охренеть каких сильных чувств, что разделяли.
Вцепился за ее бедра. Сдвинул. Всем весом вдавил в матрас.
– Русик… – шепнула, щекоча дыханием.
И я тут же зажал ей рот своим.
Гасил огонь. Но, мать вашу, он только сильнее полыхал.
Я впивался со всем, что за этот адский день накопил. Вгрызался. Штурмовал. Захватывал. И, блядь, жадно проглатывал то, что получал в ответ.
Стремился в нее. Сразу. Целиком. До дна.
И едва вошел, показалось, что срастемся в этой точке. Станем не просто неразрывным целым. Необъятным. Неподъемным. Потому что на ощущениях казалось, будто так обоих разнесло, что границы остального мира потерялись. Все поглотили. И слились.
С ритма сбивался, словно ломался. Хотя, может, и ломался – грохотало по всему организму. В моменте похрен было, даже если бы рассыпался.
Своими вдохами ее выдохи перехватывал, а она стонами покрывала мои рыки.
Но я двигался.
Двигался, пока не разрядило.
И конкретно тот оргазм ебанул не по низу тела. Он саданул молнией в сердце и швырнул в такую ослепляющую яркость, будто до этого все черно-белым было. Там невесомость. И я в ней без парашюта и без страховки. Но с крыльями. Так вот.
Обнаружил себя многим позже. По стандарту – мордой в подушке. Лежал на СВОЕЙ, а трясло так, словно часов пять в планке простоял. Качало, как по шторму. Внутри и вовсе все скакало. Шваркнутое джоулями сердце так на свое место и не вернулось.
Люда тоже еще вибрировала, еще пылала.
Собрал остатки сил, чтобы приподняться на локти. Взял ее лицо в ладони. Поймал искрящийся взгляд.
– Сильно? – прохрипел, громко и туго сглатывая. – До гари?
Ее ресницы задрожали.
Меня колошматило и заливало потом. А она молчала, словно не понимая, о чем речь.
– Люда?
– Да… – шепнула с надрывом и обняла, пряча лицо у меня на плече.
Я выдохнул так, что все качнулось. Сжал ее – изо всех сил. Откидываясь на спину, утащил за собой.
Вдох. Выдох. Вдох.
И отрубился.
Постепенно наша с Черновым жизнь снова вошла в мирное и стабильное русло. Забота о Севе, хлопоты по дому, служба Русика и, конечно же, ночи… Огненный коктейль из адреналина и эндорфинов выжигал остатки тревоги, наполнял силами и дарил счастье, о котором я раньше попросту не имела представления.