— Обрученные, — раздается недовольный голос служителя и мне приходится отвернуться, — Подойдите к алтарю, — он нетерпеливо постукивает по кубку пальцами.
Смотрит так, словно знает, что мы отличаемся от обычных пар. Его немигающий взгляд заставляет меня психовать.
Все православные церкви перестали существовать сразу после «Изменения». После случившегося мало кто верил в Господа и Спасение. Христианство переквалифицировалось в движение, прославляющее избранность, полностью контролирующее советом.
Служитель раскрывает черную бархатную ткань и протирает острую сталь скальпеля.
— Сними с руки все кольца, — деловым тоном обращается ко мне.
Мальчик бесшумно появляется рядом со мной и протягивает обтянутую золотом плоскую коробочку без крышки. Я стягиваю фамильный перстень и избавляюсь от рубинового кольца, бросив их на дно.
— Что дальше? — я наблюдаю, как одетый в черное мальчуган исчезает за бледно-желтой шторой.
— Не терпится присягнуть верности? — служитель поднимает кустистую бровь.
— Только об этом и мечтаю, — фыркаю я.
— Нам не терпится скорее стать мужем и женой, — вмешивается Эмма, будто боится, что я передумаю.
Служитель берет скальпель, пламя свечей пробегает по сверкающему лезвию и меня прошибает холодный пот.
— Протяните над кубком ваши левые руки, — блёклые глаза пытливо всматриваются в наши застывшие лица, — Сегодня каждый из вас поклянется служить друг другу и корпорации.
Я смотрю на руку Эммы, с выступающими из под светлой кожи, рисунками вен. На ее длинные пальцы с продолговатыми розовыми ногтями. Моя ладонь кажется чересчур большой. Темной. Как падающая на солнце тень.
Эмма улыбается мне, замечая мой взгляд и я растягиваю губы в ответной улыбке.
Служитель берет меня за руку и отводит в сторону мизинец. Он делает небольшой надрез и я чувствую холодную сталь на коже. Ощущаю, как мое сердце распухает внутри и меня охватывает абсолютная беспомощность.
— Твоя кровь будет течь в ней, связывая вас вместе.
Мой пульс учащается.
Служитель выдавливает несколько капель в кубок и поворачивается к Эмме.
— Палец Венеры, — он берет ее за безымянный палец и она шумно сглатывает, — У него ключ к вашей совместной жизни, — служитель проделывает с ней тоже самое, что и с мной. Скальпель касается тонкой кожи и Эмма морщится.
Я чувствую легкую пульсацию в порезе и больше ничего. Наверное, всё дело в адреналине. Или во всей этой атмосфере. Служитель перемешивает в кубке нашу кровь и протягивает мне.
— А теперь соедините ваши сердца, — его глаза мрачно блестят, он поджимает губы, словно боится сказать что-то еще.
Я осторожно беру в руки кубок и делаю большой глоток. Вино обжигает сладостью язык, смешавшись с горькой слюной. Я проталкиваю его дальше, к горлу и позволяю стечь в желудок. Дороги назад нет. Я стараюсь, чтобы мышцы лица не выдали моего отвращения. Осушив его до половины, я передаю кубок Эмме.
Она медлит.
— Я всё еще жив, — с язвительным смешком говорю я.
Эмма отвечает мне вызывающей улыбкой и выпивает всё до дна. Я хмыкаю, когда она с грохотом ставит кубок на место. Но изнутри я чувствую беспокойство. Всё здесь мне кажется неправильным. Даже я сам, словно вырезанный из бумаги.
— Пойдемте со мной, — служитель поворачивается к нам спиной и рукой приказывает следовать за ним. Я переставляю босые ноги. Мне нужно пространство побольше. Я хочу оказаться на улице, где смогу нормально дышать.
Он ждёт нас около бледно-желтой шторы.
— Вы знаете слова клятвы?
Я сжимаю руку в кулак, и мышцы моих рук напрягаются, из пореза сочится кровь, я чувствую ее теплую влагу.
— С самого детства, — фыркает Эмма, — Правда, Макс? — она поднимает глаза и ловит мой блуждающий взгляд. По моему телу ползут мурашки и возникает странное ощущение.
Я оказываюсь в своей детской комнате и смотрю на брошюру, что выдали нам в школе. Несколько фраз напечатанных золотистыми чернилами. Но я думаю не о клятвах, что мы должны запомнить, а о Вэй. Мне десять и мы впервые поцеловались на заднем дворе школы.
— Макс? — зовет меня Эмма.
— Да, конечно, — разомкнув сухие губы, отвечаю я и служитель медленно кивает, пропуская нас вперед.
После полумрака, яркий электрический свет бьет по глазным яблокам. Магия ночи исчезает. Теперь Эмма выглядит иначе. При свете всегда всё выглядит бледнее. Комната, в которой мы оказались, меньше и скромнее. Стены выкрашены в перламутровый цвет. Два больших окна задернуты тяжелыми портьерами. Между ними массивное зеркало в позолоченной раме. Меня выворачивает от вида самого себя и я отворачиваюсь.
— Долго я вас мучить не буду, — служитель подзывает нас к себе, он стоит за высоким столом, — Уже поздно и наверняка, вы уже устали, — его тяжелый бесчувственный взгляд проходится по мне, — Произнесите клятву и будьте свободны.
