— Молокосос, вздумал с кем тягаться! — криво усмехнулся Степан ипосоветовал старосте выпроводить Цыганюка поскорее на чистый воздух.
Наталья неуверенно заголосила:
— Батюшка ты мой, да что ж это такое с ним?
— Когда перепьешь, и не такое случится, — успокоил ее Яков. И,подхватив вместе со Степаном под руки своего собутыльника, выволокли егово двор и уложили на сено. Цыганюк захрипел. Степан отряхнул руки.
— Десять часов теперь будет дрыхнуть, как убитый. Кол на головетеши — не услышит. По себе знаю. В сене есть какой-то здоровый дух: букетмоей бабушки. Дышишь им, и за это время весь винный угар до последнейкапли вытянет. Проспится, и опять будет похож на человека. А сейчас свиньясвиньей. По себе знаю, вот чтоб мне провалиться на месте. Ох, и зла же этадомокурная сивуха!
— Ослабел он что-то у меня в последнее время, — призналась Наталья.
— Жалеешь его, — сказал Степан. — Поневоле хоть в этом позавидуешьтвоему Мирону. А моя жена не любит меня, говорит — хоть бы ты сдох, идолпроклятый! А я разве проклятый? Просто обыкновенный. Ничего, я стерплювсе. Выдержу любую пружину, а твой слабоват и справился-то с одной толькокорчагой. — Степан указал на пустую бутыль и добавил: — А мы с ЯковомЕфимовичем сейчас откупорим вторую и рванем еще по стакану.
— Нет, я больше не могу, — сказал Буробин. — У меня и так в головеполный ералаш, не пойму, что к чему. — Потом, взглянув на Наталью,смиренно проговорил: — Я, пожалуй, пойду, отдохну чуток.
Наталья засеменила перед старостой и, придерживая его слегка за руку,предложила:
— Вот сюда, Яков Ефимович, пожалуйста, на диван, прилягте сюда...
Степан поморщился, схватился за стакан и, опорожнив его, потрясголовой, как при ознобе. Затем сунул в рот кусок сала и, чавкая, уткнулсяголовой в стол.
— Степан, что с тобой-то? — обеспокоенно спросила его Наталья и, недождавшись ответа, сказала: — Иди, Степа, я и тебе приготовлю постель,поспи немного.
Степан опять не отозвался.
— Не тревожь его, пусть поспит так, сидя. Это лучше, — крикнул Яков.
Голова у Степана гудела. Веселые и страшные видения тянулисьнескончаемой чередой, а до ушей долетел назойливый умильный голос Натальи:
— Заступник ты наш, Яков Ефимович. Если бы не ты — давно бы яосталась без моего Миронушки. Ты уж охраняй его. Странный он сталкакой-то! Ни с того ни с сего вдруг ночью задрожит, испугается, стонет восне. Я думаю, уж не сходить ли мне к бабке-знахарке?
— Не страмись, обойдется и так, без бабки, — приглушенно прогуделголос Якова Буробина.
Степан снова встряхнул головой и как будто удивился чему-то, словноему что-то примерещилось, а потом невнятно забормотал себе под нос:
— Пойду-ка и я к Марфушке Зерновой. Поди, пустит, каково ей одной, даеще при таком горе!
Наталья, заслышав бурчанье Степана, подбежала к нему.
— Степан, а Степан, что с тобой? Приляг, отдохни, — посоветовала онаему и, подойдя к лампе, увернула фитиль.
— Нет, я пойду, — сказал Степан.
— Ты же на ногах не устоишь.
— Будь здорова, Натаха, обо мне не печалься. Степан Шумов знает, чтоделает.
Кургузая изломанная тень Степана закачалась на полу, перескакивая напечь, на занавеску. Он толкнул с силой дверь и вышел в коридор. Дверьсразу захлопнулась за ним, звякнул железный крючок. «И вправду, видно,говорят, что просватанная невеста дороже ценится», — подумал Степан и,шатаясь, погрузился в ночную мглу.
* * *
Позорная связь и бегство дочери с немецким офицером камнем легли насердце Марфы. Словно тяжелый недуг сковал все ее тело. Бессонными ночами,прижимая близко к себе Коленьку, она часто твердила: «Боже мой, за что тыпрогневался на меня, рабу твою несчастную? Враг лютует на земле нашей, аона, беспутная, безрассудная, кинулась в объятия грабителя, пошла навражьи харчи! Вскормленная грудью моей, она предала меня, нанесла удар всердце мое, обесчестила меня, опозорила! Что скажу я Игнату? Чемоправдаюсь перед ним? Не сберегла я ее».
Марфа то проклинала Любу, то горевала о ней, предавала ее анафеме имолилась о ее спасении. Разбитая горем, она не находила для себя никакогоуспокоения. Неутешная тоска внутренне сгибала ее, пугала страшнойнеизвестностью. И ничто не облегчало ее страданий. А дочь, словно нарочно,ни днем, ни ночью не выходила из ее головы, жила глубоко в материнскомсердце. Всю жизнь Любы день за днем перебирала в памяти своей Марфа. Дочьбыла как дочь, в меру капризная и упрямая, а больше — милая да робкая.«Лучше бы бог тебя прибрал в день твоего рождения, не мучилась бы ятеперь!..» Никто не хотел посочувствовать Марфиному горю, понять ееизболевшую душу. Бабы по-прежнему судачили, а иные и ехидно посмеивалисьнад ней, корили ее дочь за распутство, называли офицерской подстилкой.Некоторые из них при встрече с Марфой отворачивались, а то и обходили еестороной. Все это выводило Марфу из себя, еще больше обостряло еестрадания. «И что я только наделала, почему не отпустила ее в отряд вместес Витей и Кузьмой Ивановичем?» — не раз досадовала на себя Марфа.
