Цыганюк вышел во двор, и через минуту супруги вошли в дом. Натальягордой походкой прошла к столу и лукаво глянула на старосту. Тот сневозмутимым видом принялся вновь разливать по стаканам самогон.
Степан усмехнулся:
— Господи, господи, видишь ли ты через тучи, что творится на твоейобетованной земле?
— Ты, Степан, не балагурь над богом, а то ведь он тебя и накажет, —строго заметил староста.
— А я у него в списках не значусь, поскольку в небесной канцелярии небыл.
— Ты на что это намекаешь?
— Ни на что не намекаю. Я только говорю, что родился без божьегопозволения и в числе рабов господа бога нигде не прописан.
— Ну, то-то, смотри у меня, а то я тебе язычок-то дверью прищемлю.
— Не обижайся, Яков Ефимович, на него, — сказала Наталья. — Каквешний путь — не дорога, так и пьяная болтовня — не речь. Степан всегда попростоте душевной чего-нибудь лишнее взболтнет.
Яков чуть приметно улыбнулся в усы и предложил тост за здоровьехозяйки. Опять все чокнулись, выпили до дна и принялись с хрустом ичавканьем есть.
— Крепка, зараза, — сумрачно заметил Цыганюк.
— Что и говорить, хороша и жгеть, аж как перец! — восхитился Степан.
— Выпьем еще по одной и, пожалуй, с ног полетим долой, — с усмешкойпроцедил сквозь зубы Буробин.
— Нет, на одной мы не остановимся, — с пьяным упрямством возразилСтепан. — Ты же знаешь, какая у нас с ним работенка, — указывая взглядомна Цыганюка, продолжал Степан. — Все леса кишать партизанами, только иоглядывайся по сторонам, а то в один миг окажешься с праотцами на томсвете. Да и удружил же ты мне работенку, Яков Ефимович. Век тебя,благодетеля, не забуду. И если бы ты не был моим сердечным другом — я тебявот сейчас бы взял бы и удушил, — растопырив пальцы и нацеливаясь ими наБуробина, возбужденно, зло, хрипло заключил Степан.
— Ну, ну, тише, ты что, сдурел, что ли? Черт болотный! Выпивать —выпивай, но ума не пропивай, — с опаской пробурчал Буробин.
— Мирон мой тоже что-то по ночам стал дергаться, — сказала Наталья.
— Да замолчите вы, дьяволы! — с неожиданной злобой оборвал вдругсвоих собутыльников Цыганюк.
— Мы же гуляем, а не на панихиде, — круто повернулся в его сторонуСтепан. — Зачем же нам молчать? Мы даже споем. Шумел ка...мы...ш,де...е...ревья гнулись, а ноч...ка те...е...мная, — затянул было он, нотак как голоса у него не было, то скоро осекся. — Нет, в певцы я негожусь. Я лучше буду пить, чем петь.
Наполнив стакан, он громко закричал:
— Все! За новый, значит, нонешний порядок выпьем, други хорошие! Занашего несравненного опекуна и наставника, Якова Ефимовича, ура!
— За Якова Ефимовича я выпью тоже, — сказала Наталья.
— И я тоже, — внезапно поддержал ее Цыганюк, и компания сновазвякнула стаканами.
Степан выпил и, подбежав к старосте, обвил его руками за волосатуюшею.
— Солнышко наше, отец родной, защитник наш наземный, вот кто ты длянас, пропали бы мы без тебя, как мухи. Трудно тебе, я знаю, но большомукораблю большое и плаванье, — умильно тараторил Степан и поцеловалстаросту в щеку.
Буробин тоже как будто расчувствовался. Он вытащил из кармана свойбольшущий клетчатый платок, трубно высморкался, а потом сквозь хитруюулыбочку, спрятанную под усами, ответил:
— Ох, и сукин же ты сын, Степка, и умный и вместе с тем подлец, всепонимаешь! А ведь кое-кто думает, что мне так уж и легко нести своюношу... Черта с два! И главное — за что? Я ведь не какой-нибудь купецбогатый, не отпрыск белой кости. Я мужик. Думой моей была и есть земля. Ясросся с ней с детства. Тоскую о своей полоске с этакой плотной, вчеловеческий рост рожью. Бывало, глянешь на нее — сердце так и забьется.Если бы можно было — так бы и обласкал ее всю на своей груди. Рукичешутся, а почесать-то обо что? Немцы обещали дать наделы, а их все нет данет. Вот ведь что получается. Ну, а куда ж податься-то? Советскую властьненавижу. Спросишь — за что? За то, что подрезали меня, под самый корешокподрезали.
— Вижу, Яков Ефимович, горько тебе. Но бог терпел и нам терпетьвелел. Придет время, и ты получишь свой надел, — с притворным сочувствиемпроизнес Степан и, уставившись сощуренными глазами на старосту,продолжал: — Помнишь, как в сказке говорилось: «Подождите, детки, дайтетолько срок, будет вам и белка, будет и свисток».
— А мы с Натальей... мечтаем о промысле. Обжигать... Кирпич закирпичиком... обжигать, — с хмельной хрипотцой прерывисто проговорилЦыганюк. — Надо приобщаться к этому... к новому порядку. Чтобы не зазря...
— Об кирпичики-то можно и обжечься, воин... И черт знает, чего вастянет туда? Лучше забудем все и осушим самогон. Смотри, сколько еще здесьцелебной водицы! Не оставлять же ее до завтра, а то еще, не приведигосподь, прокиснет, — указывая на синеватую бутыль с мутно-желтоватойжидкостью, заявил Степан.
— Вы сколько хотите, столько и пейте, а я больше не могу. Так ведьможно и до чертиков допиться, — запротестовала Наталья и, поднявшись из-застола, неровной походкой вышла на кухню.
Прошел час, другой. Цыганюк вдруг заскрежетал зубами и обессиленносклонил голову.
